Глава первая
Часть вторая
...В доме было непривычно тихо. Не слышалось обычной женской суеты. Одни лишь старенькие, невзрачные, уставшие от времени ходики успокаивающе тикали, напоминая хозяину, что все-таки он не один здесь.
Не спеша позавтракав, побрившись и надев приготовленный с вечера еще костюм, примерил перед зеркалом пару галстуков. Заподозрив, что они делают его не похожим на самого себя, со вздохом отложил в сторону. Подошел к старенькому серванту, достал резную, из дерева, шкатулочку, открыл и несколько секунд задумчиво и с грутсинкой смотрел на тускло там поблескивавшие фронтовые свои награждения.
Приладив их к пиджаку, осмотрел себя, расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе, провел мизинцем по усам и, довольный, задорно подмигнул отражению.
...Вышел за ворота. Солнце, хоть и весеннее, ощутимо пригревало. Запас времени еще был, поэтому, держа курс на военкомат, пошел не торопясь. Его обгоняли и шли навстречу нарядные сельчане, время от времени он кивал им, здороваясь, то вправо, то влево, то навстречу.
Его догнал Тимофей Злыдин — мужик лет на семь его старше, плотный, широколицый и добродушный.
— Здорово, Иван Семеныч! — сбоку протянул он лишенную двух пальцев руку.
— Здорово! — обрадовался Пряхин попутчику. — С Победой тебя, Тимофей Ильич!
— Благодарствуем. И тебя... Слушай, Иван, ты не в военкомат случайно?
— А то куда ж, — Пряхин бряцнул ладонью по медалям.— И ты туда?
— Та и я туда ж...
Пряхин достал папиросу, закурил, спросил без особого интереса:
— А чё это у тебя, Тимофей, на грудях пусто? Негоже заслуги свои от людей в такой день прятать...
Злыдин стушевался, рябоватое лицо его сморщилось, как от зубной боли, нехотя ответил:
— Та ты знаешь, не уберег, шоб меня... ей-богу... Внучок нашел, понимаешь, все медальки мои пооткручивал какие поблестяще, да и приспособил их к делу: то ли в стеночки они там ими играют, то ли в ямочки — бес их знает! Словом, разжаловал деда своего подчистую!
— Да-а, — сочувственно протянул Пряхин, — тяжелый случай. Ну, а как, выигрывает?
— Та наверно — ест с аппетитом...
— Ну, тогда не робей — вернет вдвое больше. Злыдин махнул рукой:
— Тебе, Иван, шуточки, а мне... Вдруг вот в военкомате спросят... Для них, военных, это не аргумент, сам знаешь.
...Они подходили к военкомату. Возле него сидели и стояли, покуривая и степенно переговариваясь, десятка четыре мужиков. Поздоровались — им вразнобой ответили.
Пряхин поискал глазами Петра Губана — неразлучнейшего своего друга. Тот сам подошел к нему сбоку, хлопнул медвежьей ручищей по .плечу:
— С Победой, Ваня! Опаздываешь...— Шрам под его глазом натянулся, мешая улыбке, и она скупо остановилась под длинными, чуть закрученными усами, будто смутившись проглянувшей сквозь суровость нежности.— А я все гляжу, выглядываю, а тебя нету и нету, — заворковал он басом. — Рандеву нарушаешь! И покурить не успеем, вон майор уже поспешает... Ты ж гляди, после того как... у меня отмечаем... И не воз-ра-жать!
Поговорить им действительно не дали. Майор попросил построиться. Губан пошел наперед строя, а Пряхин оказался где-то в его середине.
Вынесли знамя. Военком поздравил с праздником объяснил порядок шествия, —как всегда, они должны были возглавить колонну. Знамя доверили нести Губан, как самому рослому и немало награжденному.
Подали команду —строй недружно тронулся, послышались смешки и шуточная брань по поводу наступления на пятки. Сзади Пряхина кто-то поделился ценной мыслью:
— Нас бы с месячишко помуштровать, тогда б и на парад не зазорно...
В ответ тонко выкрикнули:
— И сразу у госпиталь! Хе-хе... Видали стыдливого! Тоже мне... муштряк!..
Строй колыхнулся невеселым смехом. Послышалось:
— Это уж точно... С нас теперича строевики, как с коров балерины... И в лучшие годочки некогда ножкой тянуть было...
Ожидавшие о бок дороги несколько машин с открытыми бортами, декорациями (на предмет военной жизни) тронулись следом. Молодые парни на них, вооруженные бутафорией, перевязанные кто-где крашенными под кровь бинтами, пришли в движение, принимая позы и прикуривая необходимые по замыслу, неумело сотворенные «самокрутки» и «козьи ножки». Пяток всадников из колхозных пацанов, в буденновках, в длинных шинелях, тоже с бутафорскими саблями наголо, выехали на застоявшихся, невидных, не привыкших к седлам, а потому взволнованных конях, попереди машин.
...Подходили к площади. Толпы народа стояли там, шумели, вытягивали шеи, детвора, которая поменьше, поудобнее устраивалась на плечах отцов.
Первые шеренги во главе с Губаном с ходу выворачивали на главную прямую. Флаг в его руках поднялся выше, все подтянулись, внутренне напряглись.