- Вот дает! От него с ума прыгнешь!
- Мне что, с царём говорить? Господин учитель, при народной власти - люди все братья?
- Братья.
- Значит, слышали. А мы, цыгане, вроде как родственники более дальние, вам братья двоюродные. И нонче, при народной власти, не сочтешь братьев и сестёр, ну а хотя из общего хозяйства чего и возьмёшь, кражей надо считать? Чего меня лаете, будто я разбойник. Для песни, господин стараться, душа должна быть как чистая рубаха. Как же мне теперь в глаза людям смотреть?
Дрогнула кепка, дрогнул цыган. Потом поутих, Осел, фыркнул сердито и приготовился к обороне.
- Господин староста, когда меня из-за сапогов вызывать, так не дам их тебе. Я их трудом заработала, - цыган нежно погладил лоснящийся верхи, глазам под цвет. - Они по труду достались, всё точка в точку. Весь не за девять перепелок во какую яму размахать. Где же она, правда, господин староста?
"Вот оно как было. Что завтра то будет?"
Тяжело упал кулак старости. Что-то хряснуло. Цыган упал. Ещё два пинка его настигли.
- Мама-а! - Цыган поднял руку, стараясь закрыться, но учительское колено впечатало под бороденку.
- Мародер, скотина, животное!
Между ними втиснулся тощегрудый рассыльный.
- Не надо, учитель! Грех! Бог, он всё видит.
- И тебя убью! Мародеры! Можешь в кутузку!
Отброшенный в угол, цыган кое-как стянул сапоги и на карачках пополз к двери. Из рассеченной губы капала кровь, кровенились стёртые пятки.
Староста рухнул на свой стул. На полу у дверей чернели сапоги с двойными подметками из натуральной кожи. один стоял,, другой согнулся в голенище.
- Будут приказания у господина старосты? - осторожно спросил писать.
Под окном сентябрьская айва тяжело гнула ветки.
- Странный плод! Цветет в апреле, целое лето зреет, а осенью всё равно зелёную собирают.
- Это писать, господин староста?
- Пиши! Пиши, дурья твоя голова. Первое: собрание отменяю... Второе: любое оскорбление старосты, казначеев и сторожа будет расцениваться как саботаж. Третье: рукоприкладство запрещаю. Иначе буду беспощаден. Четвёртое: новый староста - я. Пусть объявят. Новый! Пятое: цыгана освободить, вернуть ему сапоги!
Писать поднял голову. Его удивило и интонация, с которой было сказано это пятое. Голос старосты расслабленно колыхнулся, словно живот рожавшей женщины.
"Веселись, пока тебе не досталось. Писарь снова послюнил химический карандаш.
- Шестое?
- Шестое скажу завтра...
"Вот вернуться Петр и Павел, они сызмала были разумники, им всё расскажу как есть. Похвалят - ладно. Отругают - коли так, суну дневники под мышку и в школу. Да, с детства они были умница, хоть и сорвиголовы. Что наломали. Ну да не получше моего знают, чьи это сапоги и на чью ногу. Скажут в землю зарыть, значит, там и место".
