Ещё крен. Рёв двигателей. Лёгкий толчок. Выпустили шасси. Опять рёв двигателей. Летим почти горизонтально. В иллюминатор доверху насыпается огней. Они мелькают, становятся крупнее, проносятся мимо, мимо… Толчок снизу. И ещё один. Шасси коснулись бетона. Рёв двигателей. Через какое-то время вижу знакомое по открыткам здание аэровокзала с колоннадой, башенкой, шпилем и большим стеклянным кассовым залом.
Кто из нас не испытывал облегчения, когда путешествие по воздуху завершалось именно так?..
…Море неподвижно.
Похоже, что ему сегодня, как никогда, надоели стены набережных, сложенные из бетона и гранита, шумные катера, тихие вёсельные лодки, гудящие теплоходы, тарахтящие буксиры, пляжи с толпами сытых и трусливых людей, бетонные кубы, брошенные ему на забаву.
Ничто не занимает его.
Море, кажется, даже отвернулось от берега и смотрит в сожжённую солнцем белёсую даль, и только иногда как будто слышится вздох его, усталый и долгий.
…Вечер в этом огромном курортном городе наступит, когда последние лучи далёкого солнца на несколько секунд вспыхнут бенгальским огнём в длинных тонких листьях пальм и, ало остывая, погаснут.
Только высокие, лёгкие перистые облака будут ещё какое-то время оставаться окрашенными в переменчивые лимонный, розовый и алый цвета, но не долго. И в это время большие бело-коричневые цветы на деревьях медленно свернутся в бутоны, а над бухтой загорится густо-красный огонь маяка.
Телевизионная башня на тёмном фоне предгорий будет сиять, как девятка бубен.
Глиссеры, пофыркивая, вспенивая винтами потемневшую, зелёно-стального оттенка воду, причалят к каменному пирсу и оставят на нём последних пассажиров, совершивших в этот день прогулку по морю.
В огромных стеклянных параллелепипедах-ресторанах, ввинченных в тёмно-синее небо и сияющих электричеством, официанты расставят на скатертях приборы.
И вот, может быть, сейчас в одном из таких ресторанов располневший молодой пианист в ослепительно чёрной бабочке на белоснежной рубашке первым в этот вечер небрежно тронет холёным пальцем клавишу…
Но звук её в закипающем гуле голосов не будет услышан…
Или, может быть, это будет ударник-брюнет, и тогда первый щемящий удар его «чарли» эхом отзовётся во всех, ещё пустых бокалах…
С этим ударом всё задвижется быстрее: звуки, люди, авто, огни… О, это не душный жаркий полдень! Влажная морская прохлада действует как допинг…
И в этой мозаике лиц, света и тени, среди голосов, весёлых и обеспокоенных, брюзжащих и насмешливых, озабоченных и шутливых, в этой перемешанной гамме человеческих чувств и отношений, где-то среди всего этого находитесь вы.
Не смотрите на часы, здесь не бывает ночи и после вечера сразу приходит утро.
…Поезду надоело кружить где-то стороной, и он круто стал сворачивать к морю.
Ещё раз простучал по тёмному, холодному, гулкому тоннелю в густо поросшей кустарником горе, и в окна вагонов хлынули потоки света и ветер, несущий свежесть волн, бегущих вдоль берега.
Отсюда они теперь будут мчаться наперегонки с поездом.
Вот одна из них, увлечённая гонкой, споткнулась о камень и завертелась на месте, как раненый зверь. Но тут же её обогнала одна, другая, третья и они понеслись вдоль берега, топча галечные пляжи, отталкиваясь от скал…
Куда поезду до них!
…Поезд выписывает зигзаг, и, похоже, мы опять потеряли море… Нет, я ошибся, оно сверкает там, на дальнем плане, за разлинованными чайными плантациями…
А сейчас море уже в конце длинных улиц и улочек с двухэтажными домами, украшенными балконами и лоджиями, занавешенными диким виноградом и плющом.
Всё, что пролетает мимо, складывается в короткие сценки одного большого спектакля.
Вот в горку поднимается грузный мужчина в сдвинутой на затылок шляпе, в широченных брюках и рубашке навыпуск. В руке у него небольшой бидончик. Понятно: отдыхающий идёт за молоком…
О! А вот и коза, подняв из высокой травы жующую морду, уставилась на грохочущий поезд… А там вдали пылит по грунтовой дороге небольшой старенький автобус, всё отставая и отставая от нас…
Вновь смена декораций.
На фоне моря в прибрежной лесополосе ветер треплет стены разноцветных палаток. Здесь отдыхают туристы-дикари. Девушка, в накинутой на купальник куртке, держа в руках посуду и оглядываясь на нас, идёт к морю, осторожно ступая босиком по гальке.
Высокий, спортивного вида парень в плавках наклоняется, берёт лежащий у ног передний мост какого-то легкового автомобиля – толчок, и вес взят. Потом бросает перед собой импровизированную штангу и победно поднимает руки.
Мне кажется, он кричит нечто вроде: «Эй, я!». Из вагонных окон ему приветственно машут. Он опять наклоняется, опять железо взлетает над головой – вес взят, вес брошен в траву, а руки взмывают вверх: «Эй, я!».
Холм, заросший соснами, как театральный занавес, скрывает от нас спортсмена.
«…Сухуми. Главпочтамт. До востребования… Здравствуй, сокол, мой ясный! Уехал ты за тридевять земель, оставив свою старую ворону. Старую да неутешную. Страдала я без тебя ровно три дня и три ночи, а таперича, оправив свои пёрышки, поглядываю на Иванушку-дурачка. А что остаётся делать?.. Оксанку не могу отогнать. Всё диктует: «Володя, не забудь привезти Оксане два «пубзёнка». Слышишь?! Только не забудь!». Наконец отстала. Она уже считает пальцы на руках и ногах – когда ты приедешь…
Продолжение в следующих статьях......