Когда я подошёл к монастырю, там царило непривычное оживление. Чем-то серьезно озадаченные монахи бегали из угла в угол. Дорожки усиленно чистились, а на кухне готовили грандиозный обед. Один из моих приятелей, пробегая мимо, приметил мой оторопевший вид: «Эй, Хам! Беги быстрее к мастеру, нет времени стоять, как вкопанный». «А что случилось-то?», — совершенно не понимающе уставился я на него, опасаясь, что меня всё-таки нашли. «Он сам тебе всё расскажет, давай быстрее», — его слова заставили меня занервничать ещё больше. Но, как обычно, я вновь придал себе слишком большую важность. Никому я не был нужен, там, в миру, где я был известен как Дилшод, многие, возможно, и не заметили моего отсутствия. А те, кому было очевидно, что я сбежал, сейчас, спустя пару недель моего пребывания здесь, уже благополучно забыли про такого человека, наконец-то облегченно выдохнув.
А причиной, взбаламутившей воду в нашем спокойном озере, стала весть о том, что учитель Йоши в скором времени посетит наш монастырь. Сэнсэй являлся самым уважаемым из ныне живущих, преданных этой традиции, и, по сути, живым воплощением кристалла сознания. Не удивительно, что настоятель этого места мобилизовал все силы на подготовку к важному приему.
Меня в скором порядке распределили на чистку картофеля, мешки с которым въехали на ослах практически одновременно с тем, как я вошёл на территорию. Я попытался перескочить на другую работу, но мастер был непреклонен, и я, смирившись, двинул в сторону ненавистного для меня занятия. Я готов был на что угодно: чистить туалеты, подметать тропинки, переставлять камни, перетаскивать вещи с места на место. Но только не это. Терпеть не могу возиться с овощами, а особенно с этим корнеплодом. Но здесь, в монастыре, как будто специально подбирали такое занятие, от которого в прямом смысле слова выворачивало наизнанку.
Все постоянно криво смотрели на меня из-за того, что скорость моей работы в этой отрасли была в три раза медленнее, чем у кого бы то ни было. Даже однорукий монах Яй справлялся быстрее меня. Я вечно резался ножом, и всё обязательно с грохотом валилось из рук, но раз за разом я упорно попадал именно на эту работу. Мы втроём стояли вокруг горы мешков и монотонно срезали упругую, морщинистую кожицу, под которой блестело от влаги свежее крахмальное нутро. Я попытался сосредоточиться на процессе, но из-за навалившегося стресса мозг вновь потащил меня с берега реальности вглубь океана памяти, барахтаться на волнах воспоминаний.
***
Дядя Эбро стоял на крыльце своего дома и, прикрыв глаза ладонью от солнца, внимательно наблюдал за нами. «Дилшод, мальчик мой, я понимаю, что для тебя нет видимой разницы в осуществляемом процессе. Ты привык с детства заниматься землёй. Но ты должен забыть всё, чему научился на отеческих полях. Это не просто монотонный труд. Каждое твоё действие должно быть посвящено Богу. В данный момент ты ухаживаешь за Ним, а не просто выпалываешь сорняк. Пойми, ты делаешь этот мир лучше», — старика в очередной раз разнесло на философию. Я же думал только, что он давно спятил, и особо не прислушивался ко всему тому бреду, что целыми днями фонтанировал из его уст. Но дядя Эбро не унимался: «Всё, что мы делаем, происходит только по воле Всевышнего. Ни одна травинка, ни одна букашка просто так не появляются в этом мире. Мы должны жить в унисон с этой Силой, если мы хотим быть счастливы. Мы просто обязаны каждое своё действие, каким бы мелочным оно нам ни казалось, делать с любовью. Максуд! Внимай, не прекращая работу!», — окрикнул он моего друга, который уже пару минут как завис с открытым ртом, заслушавшись мудрыми речами. «Вы должны относиться с уважением к каждому вырванному сорняку», — продолжал он. «Всё это — часть Божественного плана. Каждое растение стремится к жизни, тянется к свету. Без любви то, чем вы занимаетесь — чудовищное преступление, сродни убийству. Это нам очевидно, что одна трава полезна, а другая — нет, для Него же нет разницы, это и есть Он!», — на этом моменте старик поднял обе руки к небу и что-то запел на непонятном для нас языке.
Я же после его слов окончательно запутался, кто есть кто, и почему мы тогда убиваем одних, если, по сути, нет разницы. Всё это мне казалось жутко нудным и совершенно бессмысленным. Там, за горизонтом, скрывался необъятный мир, полный удивительных вещей, а мы как проклятые торчали на этой грядке, целыми днями слушая бредни обезумевшего старика. Я взглянул краем глаза на Максуда, который с ещё большей щепетильностью теперь вытаскивал из грунта вредителей, и, как будто извиняясь перед ними, аккуратно складывал в ровную кучку перед своими глазами. Посмотрели бы на него мои братья! Они бы быстро натаскали его на нужный темп работы. Со мной они точно не церемонились. Когда у вас куча дел в хозяйстве, времени точно нет для светских бесед с сорняками и гусеницами.
Небо неистово горело в лучах заката: розовый цвет переходил в фиолетовый и затем в синий, подпираемый снизу ярко-жёлтым покрывалом с чётко отрисованным оранжевым диском солнца, ныряющим за горизонт. Облака стали невероятно трехмерными и глубокими, словно сказочные корабли, плывущие между мирами. Я вглядывался в это буйство красок, в эту сумасшедшую игру света и теней, и, кажется, на мгновение, где-то в глубине своей мальчишеской души понял, чем с нами пытался поделиться дядя Эбро.