Как и обычно, в пургу сильно потеплело, большой нагон воды с океана поднял по бухте и без того рыхлый лед, сделал опасным путь, а поиски лыжников, под командой Андрея Гилёва снова и снова прочесывавших окрестности, ничего не давали.
Среди тех, кого к исходу вторых поисковых суток тревога свела в прокуренной диспетчерской, были Андрей Гилёв, следователь Бажанов, секретарь райкома Захарова да знатоки тундры — отец Марии, Кецай Кичгилхот и друг моего покойного отца, одноглазый Лаврентия.
Меня не было.
Пролеживая диван вполпьяна, я знал, что с доброй упряжкой на тундре не пропадешь: заройся с собаками в снег и пургуй, пока хватит снов, — и знал, что, пока не уймется пурга, пропавшего не отыскать. Никому — кроме меня.
Знали это и Лаврентия, могуче распиравший затрапезный ватник, и легкий на ногу очкарик Кецай в кухлянке-дымленке, не промокавшей ни в снег, ни в дождь.
Рядышком под стеной сидели они, как отбывали повинность, глядя перед собой осовело, тупо.
Пришлому человеку и вообразить мудрено, что дома хранит Лаврентия Золотую Звезду Героя войны, орден Ленина и другие награды, потому что по мудрой своей простоте и в праздники не наряжался бригадир неводчиков, только раз в год, на слет рыбацкой гвардии летал в Петропавловск во всех регалиях.
А уж о Кецае Кичгилхоте и коренные амгальские не знали — верить, не знали —нет: болтали, что свою Золотую Звезду Героя Труда, боясь потерять ненароком, прятал он, вместе с медалями ВДНХ, в кратере Панчайян — сдавал, мол, на хранение тамошним духам.
Должно быть, врали со скуки или затем, что на Севере байка в особой цене: иной раз, если не посмеяться, не долго и в голос взвыть.
Да поди разбери, где правда, где нет, когда не принято у нас хвастать — ходить вперед себя грудью, увешанной наградами.
Как не принято выхваляться своим отличием от других — будь то беспромашная стрельба навскидку, способность чуять скопления рыбы или морзверя в толще воды или уменье видеть, неведомо как, скрытое от глаз под вечной мерзлотой и под толщей сугробов.
И навязываться у нас не принято.
Вот и пролеживал я диван дома.
Вот и сидели молча Лаврентия и Кецай Кичгилхот в диспетчерской колхоза, мутно глядя перед собой, пока Андрей Гилёв не пересилил нежелания признать, что без меня пропажи не отыскать, — не повернулся к ним почернелым от тревоги и бессонницы лицом.
- Ну? — спросил, опустив глаза. — Что теперь?
Те встали разом, будто дожидались, чтоб оставили наконец бесполезные в таком деле телефон и рацию.
- Пойду, этта, сказу, нартуску стоб, собацек! — Кецай Кичгилхот оживился, открыл желтые от лемешины зубы. — Двенадцать собацек хватит ему, наверна?
- Вездеход надо, — возразил Лаврентии. — С вездехода ловчей ему...
- Ему? — спросила Захарова. — Из-за непрочного льда?
- Нагон воды, конечно, порядочный, — согласился Лаврентич.
- С вездеходом сейчас решим! — Захарова взялась за телефонный аппарат. — А кому ему ловчей, Иннокентий Лаврентич?
- Есть тут один такой... — неопределенно и нехотя отозвался он. — Есть такой, кому надо попробовать поискать....
Дымя в свете фар, косо летел и клубился снег, вездеход валяло между сугробов, било о заструги днищем, и было не разглядеть — лед впереди, открытая ли вода, когда выбирались из застрявшей машины в липкую непроглядь отвязывать толстое бревно, притороченное вдоль кузова, прикручивать его цепями поперек гусениц, чтоб, подмяв, вскарабкавшись на него, вездеходу выбраться на бездорожье.
Одолев снеговую ловушку, промокнув в снегу, в насквозь пропотелых свитерах, мы втискивались под тент, но, не успев перекурить, через сотню-другую ухабистых метров снова лезли глотать ветер пополам со снегом, орать безголосо, на ощупь искать бревно, траки, дорогу, и снова, и опять, и еще в клубящейся ватной мгле.
Одни и те же движения, одни и те же усилия, окрики.
Но не их повторение мытарило меня, не оно предвещало странность. Та наступала, когда я почти достоверно знал, что происходящее здесь теперь — уже совершалось некогда где-то. И сквозь отблеск былого погружался в бывшее там тогда — возможно, со мной, или при мне, или с кем-то еще до меня. Погружался безо всяких усилий, как если бы глянул в старый колодец, полный прохладной сутеми, бездумно скользнул взглядом вниз, зная, что нет водяной жилы на дне, да вдруг на том, противоположном конце дуды замшелого сруба ясно увидел бы и небо и солнце — точно такой же день, как здесь, и чьи-то глаза, глядящие на меня. Чьи б они там?
При жизни подобное мнится блажью. При жизни нам привычно не безмерное, а измеримое, не внечувственное, а ощутимое, материальное.
Однажды, тоскуя по Живке, занялся я делом, которое показалось Марии Кичгилхот и Андрею Гилёву смехотворным.
Когда воскресным днем они вошли ко мне, магнитофон работал, вертелись обе бобины, перематывая пленку, а из динамика—ни звука.
— Громкость!— сказал мне Андрей Гилёв. — Рассеянный гений! — сказал он Марии Кичгилхот и снова — мне: — Громкость добавь, ты забыл включить звук!
Я покладисто повернул ручку с оттиснутым на ней изображением раструба динамика.
До упора.
- Забарахлил! — сказал Андрей Гилёв. — Давно тебе говорю, выбрось эту рухлядь и купи «Грюндиг», «Рояль де люкс».
- А вот и не потому!— Мария Кичгилхот указала на включенную кнопку с надписью «запись». — Он пленку стирает.
- Не пленку, а запись, — сказал я. — Пленка, какой есть, такой и останется. И не стираю, не так прозаично.
- А что?
- Экспериментирую.
- Да ну?
Я нажал кнопку «запись», надавил другую, с надписью «воспроиз», и пленка томно запела утробным голосом, заворковала:
«В тихом городе мы встретились весной, сколько улиц мы прошли тогда с тобой, зорька звезды погасила, но нам ночи не хватило, чтоб друг другу все сказать...»
(Продолжение в следующей части)
