Здравый крестьянский ум подсказал нашему сыну «кулака-мироеда», что это не место, где добиваются правды и справедливости. Он подписал бумагу и пошёл по этапу…
О лагерной жизни не распространялся, а из того, что всё-таки рассказывал, мне запомнилось то, как ему удалось во время цинги выжить и даже сохранить зубы.
– Нам тогда ежедневно выдавали по кружке хвойного отвара. Противное варево. Другие выплёвывали, я пил.
Хозяйка частного дома, где квартируют мои друзья, – шустрая худощавая старушка. Ей немного за семьдесят. Чистенькая, аккуратная. Как-то, когда мы в очередной раз поздним вечером по традиции хозяйки сумерничали, она рассказала о себе такой случай.
Была молодая. В двадцатом году осталась без мужа с двумя детьми. Бедствовали. Так было трудно, так невыносимо трудно, что хотелось умереть, и смерть казалась избавлением.
В один из приступов отчаяния она без пальто в одном лёгком платьице вышла зимой во двор и легла в сугроб.
Сколько лежала, не помнит. Как в беспамятстве.
Очнулась. Показалось, что её кто-то позвал. Вспомнила о малых дочках – что ж я делаю! Бросилась в дом. Обнимала их и плакала. Сама даже не простудилась.
И ещё одна интересная деталь про хозяйку. В её комнате, в красном углу, там, где должны быть иконы, висел вырезанный из журнала портрет Моны Лизы, обрамлённый длинным вышитым полотенцем.
Полдень в центре Алма-Аты.
Приятный. Бархатистый. Янтарный. Медлительный.
Все эти определения сейчас вполне уместны. Мы с моим другом Вячеславом Пикаловым сидим в пивной, что на углу улицы Калинина и Коммунистического проспекта.
День недели рабочий, но у нас обоих сегодня в цехе домостроительного комбината ночная смена и до этого времени мы независимы, как мушкетёры короля.
В небольшом зале свободно и поэтому никаких галдежа и толкотни, обычно сопутствующих таким заведениям.
А заведеньице уютное. Симпатично оформлено. Наверное, под какую-то таверну где-нибудь у Балтийского моря. Вместо столов – большие деревянные бочки, вместо стульев – бочки поменьше. Кругом чисто. Никакой рыбной шелухи. Бармен молод, опрятен, приветлив. К пиву предлагает только подсоленные сушки и плавленые сырки.
Я несколько дней назад в известном мне салоне изопродукции приобрёл две замечательные пивные кружки из керамики. Авторская работа рижского художника-прикладника. Мы их с удовольствием тестируем. Бармен не возражает.
За соседней бочкой компания молодых мужчин.
По советской традиции трое, однако, пьют только пиво. Но обильно. Перемена тяжёлых стеклянных кружек следует одна за другой. Разговаривают. Я прислушался. Двое с пристрастием допрашивают третьего – счастливчика.
– Так погостить к матери жена с детьми уехала или одна?
– Нет, нет, полностью уехала.
У женщины были трудные роды. Три дня.
На исходе последнего она всё-таки вытолкнула ребёнка, но не полностью, а только головку. Потеряла сознание...
Дальше управлялись сами врачи и медсёстры. Управились благополучно. Ребёнок был жив. На женщину брызнули холодной водой. Она вздрогнула и пришла в себя. Ей показали малыша – бутуз весил четыре с половиной килограмма. Щёки такие, что носа не видно. Женщина взглянула на него и опять потеряла сознание…
Потом, когда ей принесли его кормить, она посмотрела и не узнала. Ей показалось, что у него были волосы тёмные, а у этого светлые.
– Вы не перепутали?
Ладно. Медсёстры стали ей показывать по очереди всех, кто родился за эти сутки. Кроме неё рожали все азиатки. Показывают, а ребятишки все весом два восемьсот, три килограмма и смуглые, сморщенные.
– Нет, – говорит. – Несите того.
Медсёстры смеялись.
Тогда же она кормила всех восьмерых новорождённых. У остальных матерей пропало молоко, а у неё груди разбухали, молоко сочилось так, что ночнушка намокала.
В Алма-Ате, в центре города, в одной из многоэтажек, я снимал комнату.
Однажды, возвращаясь после работы поздним вечером, увидел, как нетрезвый мужчина на вид лет сорока пяти, одетый в добротный костюм, укладывался спать под лестницей у двери в подвал. Под тускло светившейся лампочкой он стелил на бетонный пол пальто и плакал.
В тот момент меня эта картинка больно хлестнула. Острой, тоскливой и осязаемой стала своя бездомность.
Через тридцать три года моего существования вокруг меня одни руины. И сам я худой и бородатый, как Христос в эти лета, распят на кресте несбывшихся надежд и неутолённых желаний.
Всё моё существо требует ощутимых, зримых перемен. Возможно, это будет как воскрешение.
- Жильцы подъезда всё-таки вызвали милицию. За мужчиной приехал «воронок».
- Сквер. Лавочка. Две старушки беседуют.
Одна рассказывает, сетуя другой, о своих молодожёнах, у которых всё никак не получаются детки:
– Врачи говорят, что у них… – тут старушка замолкает, стараясь вспомнить медицинские термины, которые ей называли, но, так и не вспомнив, продолжает:
– Говорят, что у них резвость разная…
Продолжение в следующих статьях...