Звездное небо, постепенно преображающееся в виниловую пластинку Ванды Джексон, увлекает в свое вращение, и пространство двух комнат, в которых разделенные большим расстоянием, но связанные неперестающим чувством необходимости друг в друге и единой участью бессмертия Адам и Ева лежат в безжизненных позах, как бы поглощенные покоем и бесконечностью невластного над ними времени.
Адаму кажется, что последние песчинки упали на дно часов. Ева из Танжера летит к нему, что бы вновь перевернуть часы.
Вопрос, который в фильме не ставится прямо, но постоянно в нём мерцает то сильней, то едва заметно, — это апокалипсис, конец человечества, а точнее — конец человека. Может ли (а главное ради чего?) существовать дальше мир? Люди, или «зомби», как их называет Адам, уничтожили, унизили и опошлили всё то прекрасное, что было им дано Творцом, Природой, Великими, Традицией, но восприняли и усвоили худшее, уродливое, глупое. Пифагор, Галилей, Коперник, Ньютон, Тесла подвергались гонениям. Изобретенные в середине девятнадцатого века Теслой беспроводные лампочки были проигнорированы из чувства безобразного ради уродливых нагромождений проводов. Завод в Детройте, где когда-то делали самые красивые машины, закрыт. Театр начала двадцатого века превращен в парковку. «Зомби» загадили планету. Они загадили даже свою собственную кровь (жизнь).
Ради чего жить? Вопрос о смысле мучает Адама. Он заказывает пулю из редкого и прочного дерева. Одну. Манерно пробует револьвер к груди. Адам чувствует приближение конца. Подобно Уильму Лосу, он сочиняет лишь похоронную музыку. Маскируясь для вылазок в больницу за кровью, Адам себе на бейдже, не умышленно, но очевидно, из чувства какой-то бессознательной близости, пишет имя «Dr. Faust». Их сближает недовольство, отчаяние, вечный поиск и внутренняя творческая сила, способная преодолеть дух нигилизма, пошлости и безобразия. Ведь, несмотря на всю свою ненависть к таланту «зомби» опошлять гениальное; к популярности и массовости, в которой низводится и попирается великое, Адам когда-то отдал Шуберту свой странный квинтет до мажор лишь затем, «чтобы люди услышали». И теперь его новая музыка звучит среди людей, хотя сам он остается инкогнито. Сила искусства и сила любви, пробуждающие и возбуждающие волю к жизни, делающие возможным постоянное преодоление конца, который также перманентно возникает в истории человечества, как и преодолевается, оправдывают многое, ради немного, но действительно значимого.
Эта внутренняя воля к жизни символически отраженна в вампирском голоде, жажде крови. Кровь всегда воспринималась, как квинтэссенция жизненных сил и энергий, самой жизни. Чтобы убедиться в этом, можно вспомнить миф об Адонисе, из чьей крови появился весенний цветок анемон, символ возрождения и преодоления смерти. Можно вспомнить массу ритуалов связанных с кровью: клятвы или посвящения. Отсюда же и сила жертвы.
Но всё это, на самом деле, далеко не главное. Всё великолепие фильма в его простоте и в вещах, которые, казалось бы, вторичны. Жесты, фразы, детали, случайности – они по-настоящему составляют ткань фильма, его эстетику и его достоинство.
Обособленные от мира, сокрытые от всёнивелирующих утилитарных и меркантильных ценностей (они ярко показаны в образе доктора, продающего кровь, т.е. жизнь), Адам и Ева живут совершенно утонченной, спокойной, совершенно лишенной какого бы то ни было прагматизма жизнью. После тысячелетий жизни они не перестают восхищаться и удивляться внесезонными amanita muscaria или случайно встреченным mephitis (эта чудесная манера употреблять латинские названия!). Они рассказывают друг другу научные факты и наслаждаются ими не меньше, чем искусством. О гигантском алмазе, белом карлике, находящемся где-то в созвездии Кентавр и звучащем подобно гигантскому гонгу. Теорию Эйнштейна о квантовой запутанности. Адам показывает Еве маленький, ничем снаружи непримечательный домик, где жил Джек Уайт. Они танцуют под Чарли Фезерса. Носят старинные халаты восемнадцатого века. Едят замороженную первую отрицательную на палочке. Не смотря на то, что Адам упорно твердит, что не имеет кумиров, в спальне у него целый алтарь с портретами великих писателей, музыкантов, актеров. Франц Кафка, Марк Твен, Эдгар По, Оскар Уайльд, Кристофер Марлоу (который фигурирует в фильме как вампир), Исаак Ньютон, Джон Лури (старый друг Джармуша, сыгравший в нескольких его фильмах), Бастер Китон и другие. В разговорах постоянно проскальзывают «старые знакомые» Адама - Байрон, Уолстонкрафт, Шелли. Совершенно поразительна сцена, где Ева собирает с собой в дорогу книги. Пользуясь своей способностью тактильно ощущать дух времени вещей, она скользит по живым страницам пальцами, откуда на неё дышит история. Это самый наглядный, но не единственный эпизод, в котором эпохи соприкасаются, прошлое проникает в настоящее и соседствует с будущим. Выше уже упоминались словесные ретроспекции и изобилие раритета в гардеробе и других вещах.
Джармуш великолепно пользуется вампирской мифологией, чтобы в двух небольших эпизодах показать бездну, разделяющую профанный взгляд на жизнь зомби и исполненный благоговения взгляд Адама и Евы. Когда только Ева приезжает в Детройт, к Адаму, он приглашает её в дом, позволяет ей войти (согласно преданию вампир не может войти в дом, куда его не пригласят). Ева входит, протягивает к нему руки, спрашивает: «Можно?», - он снимает с неё перчатки, и они проходят дальше. Позже незвано появляется сестра Евы, совершенная противоположность, вобравшая в себя всю пошлость «культуры» зомби. Совершенное пренебрежение традицией. Ритуал приглашение для неё – это всего лишь предрассудок, такой же, как и боязнь чеснока. Ей чужда созерцательность, покой, кровью она не просто утоляет жажду, но обжирается, не в состоянии даже насладиться одурманивающим вкусом жизни. Ей ничего не стоит переломать раритетные виниловые пластинки и Gibson тысяча девятьсот пятого года. Эйва – вампирский выродок, который полностью утратил свой видовой аристократизм, извратил свою природу и превратился в зомби. Эйва в сущности есть стремление к концу. Тогда как Адам и Ева – преодоление этого конца, преодоление зомби (человека) и стремление к сверхчеловеку. Эйва есть тот последний человек, о котором Ницше писал: «"Счастье найдено нами", - говорят последние люди, и моргают».
Сохранив социальную характеристику своих героев (Адам и Ева по сути такие же люмпен, как и большинство героев режиссера), их одиночество, отчужденность, Джармуш изображает иной образ, диаметрально противоположный тому, что он изображал в первых фильмах. Раньше его герои алкали «рая», правда, земного: кто-то искал его в Америке, кто-то за её пределами, но это были герои, которые не имели корней, традиции, культуры, которые нигде не находили себе места – типичные американцы. Но после символического возвращения к истокам в пределах американской культуры в фильме «Мертвец», становится возможна попытка обращения к глобальным и абсолютным корням, ведь Адам и Ева, по сути, сами являются воплощением традиции и корней всего человечества. И именно этот фундамент не дает упасть последним песчинкам на дно часов.