«Пальцы замёрзли и она, остановившись, поворошила в сумке-мешке, достала кожаные перчатки. И натянула на кисти. Пару раз пожала в кулачок, растопырила ладони внутри шерстяного логова. «Жить стало лучше!» — проконстатировала и, с места в карьер, припустила скорым шагом. По-чесноку, можно было не спешить. Всё произошло без неё. А прийти к раздаче, большого смысла не носило. Если только помаячить в рядах, построить рожи — «ну, я же говорила!..» Побесить мировую общественность.
Правда и последнее было уже «устар». Социум выбесился самостоятельно — горячее некуда! Вот только это и стоило быстрого шага и озябших рук.
Глянула на часы — пережиток прошлого — огорчилась. Озабоченно повертела головой, высмотрела такси и махнула по-комиссарски резко. «Стой, стрелять буду!» Водила тормознул, высунулся — «куда, так торопишься?!» Села на заднее, молча. Устроилась, чётко указала адрес и уставилась в окно. Пока мчали, лишь раз спросила: «Как долго ехать будем?» И опять онемела.
Каждая история имеет концовку, без этого никак. И если бы развязки не случилось и в этот раз, она бы решила — «что-то засбоило, в мироздании». И однако, тощая шея юркого таксиста, регулярно застилающая фронтальный просвет, указывала на решительный крайний эпизод. Да и сама она — на взводе, собравшая волю в горсть — ожидала фееричного финала. С салютами, шведскими столами, прогулке на кораблике. И усекновением «глав». Впрочем, она катила на усекновение. Кораблики подождут...
Музыку и гвалт слышно было издали, ещё большого крепкого забора не достигли. А как добрались, начали различаться голоса. Пьяные визгливые женские, бархатистые басовитые мужские. «Гуляют!..» — буркнула она, опустила стекло и принялась разглядывать пейзажи. Изгородь — кованная, пафосная — тянулась стеной, отделяющей мир основательный и реальный. От мира иллюзорных мечтаний и ошибок. И пока седан колко, натужно уваливался и скакал по ухабам сельского тракта, она успела ухватить в «картине маслом» главное. Непрошибаемую уверенность в правильности содеянного! И эта бычья упёртость поразила её — холодно и брезгливо. Она на миг замерла, желая прислушаться к себе, к желаниям своим. Затем, громко — словно стараясь перекрыть, перемочь буйство праздника — объявила: «Стой! Никуда больше не едем».
Шофёр обернулся, в сомнениях покуралесил белёсыми бровками. «Блажит барыня…» Вздохнул и уточнил, вежливо: «Оплачивать будем или подождать?»
Задёрнула окошко, ища удобную позу, поворочалась спиной — «теперь будем трястись с комфортом» — и вразумила: «Нет. Обратно. Насмотрелась».
Когда пробирались по лесу, она умудрилась даже придремнуть. Уткнув подбородок в меховой воротник зимней джинсовой куртки. Уже темнело, водитель включил радио. Сладкая попсовость убаюкивала нерв. В салоне было тепло, на душе — спокойно. Ей стала не интересна «казнь». Ибо увиденное, домыслило всё остальное. И предтечу, и посылы, и цель. И развязку…»