И до старосты дошли слухи о восстании, но не поверил Стефан. С утречка за ружье. Стрельба его успокаивала.
В лесу уже там-сям пожелтела осина, дерево балованное, однако и берест - пусть потрескалась от зноя кора - и орех еще крепко держались лета. Хоть и угомонилось оно, лето, малость и пригорюнилось, увядая, однако ж цепко держалось за этот - с высоким небом - месяц; сентябрь, хитрец и дипломат, сулил солнце, но тающее тепло исчезало, подобно папиросной бумажке над разожженным мангалом, а за пазухой у этого ловкача уже были припрятаны ревматические туманы…
Сентябрьские тучные перепёлки тяжело поднимали от земли обвисшие зады. Ишь, хитрый надумали. Разъелись, кумушки. Сейчас мы вас живо перещелкаем. С утра набивались с перепёлки в низкие люцерны. В полдень метались по заросшим бурьяном склонам овражка. Искали между влажными корешками прохладу.
Собака прям свихнулась. Черная спина мелькала в самой гуще трав. В кого она такая уродилось, а? Охотничий азарт скорости захватил и старосту, пыхтя, тащился он по следу относившийся крупным аллюром собаки.
“Эхма, вытрясет это змея мне всю душу. Не можно их всех за раз перестрелять”.
Стрельба вернула-таки ему спокойствие, полное. В полдень он даже поспать улегся под орехом, а сапоги свернул - хороша подушка, - положил под голову. Сапоги - экстра, с мягкими, нежными голенищами... “Повидали они на своём веку порядком, а последним хозяином мне быть, так у них, видать, на роду написано... Немец, он понятно, шельма, однако за свои фокусы ему и платить”.
Он задремал, но скоро тень дерева передвинулась, и старосту волной облил пот. Почесал он пятку, сковырнул кусочек жёлтой затвердевшей мозоли и, понюхав, пробормотал под нос себе: “Эхма, живое тело, а не больно! Живое, нет?”
Старосту Стефана поджидали у самого села. Двое. Петр и Павел. И снова верить не хотелось...
Даже когда кукуруза встала за спиной в два человеческих роста. Верить не верилось...
Двустволку старосты “Питер Байярд” партизаны прибрали. Прибежавшему на выстрелы цыган с лопатой в руках отдали 9 перепелок в связке. Приметил цыган: сапоги то у покойника крепкие, с густо прибитыми набойками, довоенное работа. По голенищем сохли струйки свежей крови, и он вытер их на землю на свежем холмике.
********
Пётр и Павел быстро вошли в школу, он лестнице и поднимались, отмеряя в раз по три ступеньки, но перед классной комнатой сняли кепки, автоматы - дулами книзу.
За дверью кто-то стукал указкой об стол. Привычно и без надежды на тишину. С последней мобилизацией учительская опустела. И теперь все дисциплины, даже Закон Божий, стал преподавать Доходяга.
-Здесь!
Дверь распахнулась. Белозубые улыбки, здоровый летний загар. по распыленным лицам строил пот. Грудь нараспашку. На класс, подобно сложившей крылья перепёлке, рухнула тишина.
**************
На прошлой неделе жандармский капитан, Томов вроде его зовут, вызвал Доходягу в сельскую управу. Сердце так и оборвалась: у него в селе близких не было, поэтому ничего он никому наказывать не стал: вероятнее всего, это Стефан донес -учит, мол детей “марсельезу” петь.
Гладко выбрился. Брызнул лавандовый спиртом. Почувствовав холодную струю, понял, что пока еще среди живых. Чистую рубаху надел и вышел. Пока дошёл до управы - успокоился. Томов расстелил на столе грязное полотенце. Бросил на него обломок, сломанную бритву, несколько монет и мокрый коробок спичек. Связал концы и сунул узелок Доходяге.
“Вот. Осталось от Петра и Павла. Личные вещи, так сказать. Передашь матери. Как - соображай, психологию учил!”
О “марсельезе” ни слова не проронил, навалились на капитана заботы куда важней.
************
-Подойдите! Доходяга смотрел на них ошалело. - Поближе! - сухие пальцы прошли по лицам, волосам, по горячим влажным шеям, даже по глазницам провел пальцем. По старой привычке вывернул карманы, склонил голову, а бы прислушиваясь.
-Учитель, я ты нас заглядываешь, словно барышник коней на ярмарке! -Неужто всё о папиросах вспоминаешь - так смолим мы с утра до ночи, ничего не поделаешь.
-А я-то тут ваши вещи берегу...
Покачнулся Доходяга, но две крепких руки подхватили его, вернув силы обмякшим ногам.
-Я знал, знал, что придете. Вот каковы Молодцы!
-Учитель, разве ж мы полушки не стоим?
- И-и-и, Петя, прости меня, бестолкового. Отцы ваши, Пётр и Павел, - прослезившийся Доходяга обернулся к ученикам, - дети, вот отцы ваши пришли, Петр, Павел.
- Так ты это говоришь, будто мы святые Кирилл и Мефодий.
- Отцы и вот ваши, Пётр, Павел...
Доходяга не мог совладать со своим языком. Ученики стреляли глазами по автоматам и слез учителя не замечали. "Притихший класс, как мёртвый улий". Такая тишина ему снилась. Хоть раз провести бы урок так, чтобы и после звонка ни один не шелохнулся.
Продолжение https://zen.yandex.ru/profile/editor/id/5da029c8a660d76450fd426c/5da5f9a392414d00aeffb87f/edit