От названий пришвартованных к плавпирсу рыбацких суденышек веяло ветром, нежностью и отвагой.
Я стоял среди хохочущей дружбы народов с натянутой улыбкой и банкой пива в руке, с жадностью прислушиваясь к незнакомой речи и тщетно пытаясь услышать выученные мной глаголы.
Тогда, в тот вечер, я впервые примерил на себе чью-то мудрую мысль-невежество, что-то не понимая, начинает инстинктивно ненавидеть объект непонимания.
Я начинал тихо не любить американцев и уходил на край пирса успокоиться.
Когда Горький пророчил, что русский язык завоюет мир, мир уже был завоеван английским и наш эскимос на мысе Дежнева мог на нем попросить флакончик виски.
С этого вечера я стал учить английский. Я любил эти острова, уважал их народ и знал их историю.
Тоскливо общаться мыслящему (это вообще о людях) человеку, знающему язык поверхностно, но еще тоскливее, когда его не знаешь.
Протекающий подволок, борт и переборку в гробике, где была моя шконка, я обил гофтарой и записывал на ней новые и новые слова.
Я терзал экипаж, десятки раз в день переспрашивая одно и тоже слово, и через полтора месяца плавания на обратном пути уже мог спеть на чужом языке под гитару старинную песню русских биологов “Тихо в лесу".
Позднее, уходя на зимний промысел, я попросил у детей маленькие школьные словарики.
Я выписывал из них слова на листы ватмана, снабжал иллюстрациями и обивал ими стены и потолок зимовья до тех пор, пока в нем не стало светло от чистых слов и фраз, в которых слышалась тихая музыка: оушен, сноу, айс, винд, скай и т.п.
Настораживая на путике капканы, я составлял в уме фразы, нанизывая в них слова с осторожностью мальчишки, впервые набивающего патронами магазин карабина и, как нашедший дражайший пятак нищий, радовался каждому понятому мной слову из песен на английском.
Я учил только хорошие слова, - ведь плохие в жизни не нужны, - и к патриотическому сожалению обнаружил, что к слову “прекрасно" у капиталистов больше синонимов.
К цифрам и грамматике так и не прикоснулся, вовремя заметив, что речь без склонений заставляет внимательней слушать собеседника, а в повседневных разговорах и без того много скуки — не каждый день мы слышим интересные мысли.
25 июля.
С двух часов ночи ветер стал хитрить.
Несколько раз он стихал, затем подрывался, постепенно меняя направление до тех пор, пока к рассвету не заработал всерьез от ESE.
Зарифил Грот и сменил Геную на стаксель.
За последние несколько суток попутного ветра я отвык от постоянных ударов по скуле, летящих через яхту брызгах, от галсов и дрейфа.
За ночь я успел вымотаться, хотя именно теперь важно было внимательно следить за всеми движениями моря и лодки, чтобы в прокладку на карте не вкралась ошибка.
Но этот курс позволял закрепить руль, подремонтировать Геную и заглянуть в карту.
В каюте шум скрипящих переборок режет слух только поначалу: после каждого удара душа болезненно ежится до тех пор, пока удары не станут нормальным рабочим фоном.
Я приготовил завтрак и уничтожал его, разглядывая на карте остров Атку, над которым яхта медленно продвигалась на восток.
Изрезанные фиордами бухты манили.
Я слишком долго прожил на Беринге и, зная на нем каждый камень и ручеек, начинал чувствовать тесноту: несколько раз мне снился один и тот же сон: за моими угодьями на юге, за бухтой Перегребной с ее водопадами по высоте в два-три раза превышающими Ниагарский, вдруг уходил вдаль совсем другой ландшафт с большими глубокими бухтами, озерами, цветущими долинами и причудливыми горами — такое можно увидеть только во сне.
Наверное, это проявлялась недоступная в реальности жажда открытий новых прекрасных палат.
Остров Атка напоминает сороконожку с головой эмбриона. На ней в маленьком селе живут алеуты, проводящие лето на рыбалке в Датч-Харборе.
Бледнолицых на острове почти нет: чтобы попасть на него, нужно особое разрешение президента алеутской общины.
В1942 году, с первым налетом японцев, военные без разговоров за несколько часов посадили всех жителей на транспортное судно, а деревню сожгли дотла, чтобы не оставлять жилья оккупантам.
Решением правительства США были эвакуированы все женщины и 2\3 мужчин Алеутской гряды и Прибыловых островов.
Решение было правильное, так как плененных на Атту 50 алеутов японцы отправили на свои острова, где те вкалывали на земляных работах и кушали жменю риса в день.
После войны самураи вернули штатам 25 выживших в плену островитян; из эвакуированных штатами вернулась на Редину только половина алеутов, остальные растворились в юго-восточной части Аляски.
В 21.45 пришлось рифить Грот до штормового, а стаксель убрать совсем. Яхту перестало бить, она плавнее пошла на волну и продолжала продвигаться на NE со скоростью два узла.
День мне не понравился.
За последние сутки я несколько пресытился шумом моря и включил приемник.
Мужской голос из города Магадана тут же бодро сообщил, что в Японию идет тайфун со скоростью 150 км\час и аэропорты уже закрыты, а в Ростовской области объявлено чрезвычайное положение в связи с налетом саранчи.
Я поймал себя на мысли, что взгляд все чаще натыкается на шконку подветренного борта (глыба незаметного глазу атмосферного столба уже давно прессовала спину).
Дождался темноты, включил ходовой огонь на топе мачты, и прилег поспать.
Мне показалось, что тут же началось усиление ветра: фалы ритмично выбивали дробь, стучась о мачту, лодка летала вверх и вниз.
Поднялся в кокпит-отовсюду во мраке вспыхивали и гасли горящие планктоном гребни волн.
Каждая бьющая в правую скулу волна отыгрывала меня к северу.
Часы показывали 03.00.
Прекрасно выспался.
Несмотря на некоторые лишения, порой я испытывал роскошь.
Она заключалась в редком сне, дружеском тепле печурки и отсутствии шторма.
(Продолжение в следующей части)