Когда работы были закончены, мы попали в город Белозерск, где мать назначили начальником отдела коммунального хозяйства Горкомхоза, ей достались под начало электростанция, баня, мельница, конюшня и т. д.
Нас поселили в доме милиционера. В первый же вечер, в жуткую пургу, мы пошли в баню, где маму обокрали (у нас было «всё богатство на себе»), остались только шаль и пальто на вешалке. Мать закутала меня в шаль, надела пальто на голое тело и бегом домой. На работу идти было не в чем. На третий день слух дошел до руководства города, что мама сидит дома голая, и ей прислали талоны на «одежду». На талоны она получила 12 пар армейских серых кальсон, в этом тоже нельзя было идти на работу, мать тут же всё перекроила, сшила руками юбку, покрасила свёклой, сшила джемпер, покрасила сеном и вышила цветочек, вместо чулок были серенькие кальсоны — в таком виде и вышла на работу. Из остального что-то было прилажено и на меня.
Я пошла в детсад, там на шею вешали мешочек с 2-3 кусками хлеба. Дорога шла через весь городок, и главное через рынок. где я меняла хлеб на одно яйцо, которое туг же и выпивала. Через несколько дней матери сообщили, что меня больше без меба в детсад принимать не будут, моя «рыночная экономика» была раскрыта, и я была наказана, но любовь к яйцам осталась на всю жизнь. Была страшная трагедия — в лесах процветало людоедство, милиционер, у которого нас поселили, должен был проехать по своему участку через перелесок около 1 км, на следующее утро нашли его обрезанный и объеденный скелет и привезли к жене домой — я видела, это очень страшно.
Остались двое детей и их мать без средств к существованию.
Но война — общее горе.
К весне мне подарили ватную грушу, а мальчишки забросили её в канаву с пиявками, я залезла спасать грушу, выкупалась в ледяной канаве и заболела двусторонним крупозным воспалением лёгких — три месяца была при смерти.
Мамины знакомые по военным каналам из Вологды прислали красный стрептоцид.
Она договорилась и доггавала мне в день по стакану «парного» козьего молока, приносила за пазухой через весь город, однажды я этим молоком обожглась-хозяйка разбавляла кипятком, но я выжила.
Счастье было, когда мать иногда брала меня в поездку по служебным делам на мельницу. Там меня, красивую и шуструю девочку, угощали дурандой, такими плитками, вроде шоколадок из отжатых льняных семечек. Это была невероятная вкуснятина.
Ещё помню, матери при назначении в Горкомхоз достались конюшни с 10-12 полудохлыми лошадьми Белозерской администрации. Мать собрала на улицах группу подростков, которые слонялись без дела, и пообещала им, что разрешит пользоваться лошадьми, если животинки выживут. Ребята группами по несколько человек выволокли эти полживые остовы до ближайшего поля, где уже прорезывалась весенняя травка. И вот в конце лета, я почему-то в тот день была у мамы на работе, кто-то сулицы крикнул матери: «Софья Ивановна - твой табун несётся! ».
Так администрация приобрела транспорт, а мать сдержала слово, и ребята, которые ей помогли, катались на лошадях, сколько захотели.
После войны двое из этих мальчиков приезжали с мамами к нам в Ленинград в гости на новый год (я была в классе четвертом) и вспоминали этих лошадок.
В Ленинград возвращались с первыми эшелонами, по мобилизационному удостоверению. когда только разрешили. В поездах со всех фронтов в Ленинград везли окопных вшей и гнид, многие так и не мылись после отъезда.
Эшелон останавливали где-то в районе Саблино, все выходили и шли по тропинке в две ступни по земле, усыпанной гильзами, шагнуть в сторону было нельзя.
Шли в бараки, где нас размещали на ночь по вагонам на нарах, утром всё бельё отправлялось в пропарку, голым пассажирам выдавалось по маленькому кусочку мыла размером в спичечный коробок, и все яростно отмывались под горяченным душем.
Затем, намытые и одетые в пропаренную одежду, возвращались в вагоны и ехали в Ленинград.