Дочь штрафбата
Моя мама Софья Ивановна Порошина ещё до войны окончила Институт промышленного строительства по специальности инженер-строитель, работала в научно- исследовательском институте, занималась проектированием, в частности, железобетонных сооружений.
Мой отец, сельский врач, умер незадолго до войны от брюшного тифа, и мама осталась вдовой в 23 года.
По рассказам в семье, мать со мной находилась в Ленинграде до одного года, а затем уехала в командировку на год в Махачкалу, оставив меня на бабушку, Елизавету Ивановну. В Махачкале и застала война, сквозь хаос первых дней войны мать сумела вернуться в Ленинград, но я уже была приписана к детсаду и с ним вывезена в эвакуацию на восток. Мать, имея на руках мобилизационное удостоверение как строитель — военный специалист, получила в военкомате разрешение разыскать меня и доставить к бабушке в Крохино, после чего как военспец обязана была явиться в армию.
Удивительно, но я помню день выезда из Ленинграда, наверное, его часто вспоминали в семье (мне тогда было уже три года).
Нас, малышат — домашних детей, пристроили парами к группам детсада, и мы пешком пришли на перрон Московского вокзала, где очень быстро заполнялись вагоны эшелона.
Усаживали нас на все полки, верхние и нижние, по 4-5 детей, и на боковые тоже. Как только вагон был заполнен, кто-то махал машинисту, что вагон готов. В каждом вагоне при отъезде находилась одна взрослая женщина со своим ребёнком.
По готовности всего состава поезд отправляли на Восток. Маршрут можно было установить в военкоматах по номеру эшелона. Под Ленинградом наш, да и многие другие эшелоны бомбили немцы, сопровождающие нас дамы исчезали, еда в мешочках на шее заканчивалась, машинист и кочегар старались не оглядываться - это были эшелоны смерти, «братские могилы ленинградских детишек».
Но кого-то удавалось спасти.
В школьные годы я прочитала в журнале «Юность» рассказ об эшелонах, которые добрались до Урала, кажется, до Челябинска, там их останавливали на дальних тупиках и посылали отряды местных комсомольцев разбирать вагоны, извлекая случайно уцелевших детей, из которых формировали «детдома» по всему пути следования таких составов.
Так я и оказалась на станции Ям Ярославской области, где меня и нашла мать, которая «догоняла» эшелон.
В военкомате ей сказали, что из всего эшелона остались в живых 12 детей, которые размещены в нескольких домах посёлка Ям.
Мать всегда рассказывала, что пока она прошла до названного адреса, не зная, жива ли я, и уже ни на что не надеясь, «умирала» на каждом шагу, пока прошла мимо всех домов. Мама, уезжая в командировку, оставила меня годовалым белокурым курчавым ангелом.
Ей вывели наголо остриженную девочку, исхудавшую до скелетика.
Я с криком «мама» вцепилась в неё, и меня было не оторвать.
Потом меня уже опознали более тщательно. На ночь я осталась, только зажав в руке картонный ж/д билетик, который превратился в комочек (меня убедили, что без него мама не уедет).
Потом мы с мамой плыли на барже на Север к Белому озеру в Крохино, к бабушке, чтобы там меня оставить.
В военкомате на реке Шексне нас задержали, и маму послали руководить строительством понтонного моста под танковую нагрузку.
Части из Сибири должны были пройти по этому мосту на войну.
Маму назначили прорабом, а ей было всего 25 лет. Саперные батальоны хорошо знали свое дело, мост был построен и служил еще много лет после войны, но это был первый и последний мост в практике моей мамы.
Пока танки проходили по мосту, мама стояла со мной на руках на центральном понтоне. Случись что-нибудь - трибунал. .. Затем мы поехали дальше.
Помню, сразу под Ярославлем мать где-то по талонам получила литровую банку разных каш, на двоих на неделю и, пока мама отлучилась за кипятком, я эту банку ручонкой уже доедала до дна.
Затем мы плыли на палубе баржи под открытым небом и просили у остальных пассажиров еду - кто что даст - крошку хлеба, чайную ложку каши, так и доплыли.
В Крохине, в статусе «выковыренных», так местные жители называли эвакуированных, мать в июле- в августе стала директором сенопункта.
Затем ей «достались» 15-20 мальчишек и: ленинграда (10-14 лет), тех, кого война забросила туда. Надо было организовать их зимовку - ночлег в старом разрушенном доме, одежду, мать была организатором от бога - сделали нары. натаскали сена, заделали до мороза дыры в стенах, прошли по местным жителям, собрали всякое тряпье, мама всё перешила, сделала мальчикам штаны и куртки.
Единственной добавкой к нашему скудному рациону был белозерский снеток от местных рыбаков, по несколько штук прозрачных рыбок 1-2 см длиной.
Мать провела беседы с ребятами и стала пристраивать их «батраками» в помощь местным крестьянам. Сначала те побаивались воровства, хулиганства, но мама заботилась о доброй славе и умела убеждать, поощряла, если «хозяева» давали хоть что-то на ужин - это складывалось в общий паек и делилось поровну. Мы ночевали дома, там было холодно и голодно.