Конверт

Я листал распечатанную презентацию ежеквартального отчета и боковым зрением видел, как Клаудиа, la segretaria нашего офиса, идет ко мне по проходу со стопкой конвертов в руках. На ней была очень короткая юбка в складку, и мужчины, столпившиеся у кофемашины, прервали на несколько мгновений разговор о вчерашней игре «Ромы» с «Ювентусом» и обернулись ей вслед.

− Доброе утро! – она понизила голос, как всегда делала, обращаясь ко мне, и плюхнула пухлую стопку корреспонденции на свободное от бумаг место у клавиатуры. – Вот, утренняя почта.

Я поднял глаза. Она была очень бледной, как будто ночью плохо спала. Обилие тонального крема на ее лице еще больше подчеркивало это, а красная помада делала ее лицо отдаленно похожим на маску гейши. Встретилась со мной взглядом и натянуто улыбнулась. В глазах – ни блеска, ни радости, ни предвкушения.

− Все в порядке? – спросил я.

Она кивнула. Вечером мы должны были встретиться в номере отеля «Via antica», где два раза в неделю проводили время, кувыркаясь в огромной, занимающей чуть ли не всю комнатушку, постели.

Из-за стеклянной перегородки, отделявшей кабинеты начальства от заставленного столами вечно гудящего опен-спейса выглянул шеф: «Олег! Все готово?» Он произносил мое имя, делая ударение на букву «о», как практически все итальянцы. Первое время я поправлял его, но это не дало никакого результата, а потом привык и сам стал представляться «О’легом».

− Да, Роберто! – я подмигнул Клаудии, и она зацокала обратно к своему месту. – Идем?

− Две минуты, − шеф поднял вверх руку с зажатой между пальцами сигаретой и нырнул обратно в свой аквариум. Ему единственному разрешалось дымить в офисе, и я завистливо проследил за тем, как он прикуривает, прикрывшись согнутой ладонью от сквозняка из распахнутого окна.

Чтобы скоротать время, я решил посмотреть, что принесла мне Клаудиа. В стопке оказалось несколько отправлений: одно, самое увесистое, запакованное в пластиковый пакет, от Итальянской ассоциации вина, второе, поменьше и полегче – от синьора Джоржио Сегетти, с винодельней которого мы намеревались в ближайшее время заключить контракт, и свежий номер Wine religion. Я взял его полистать и нащупал под обложкой что-то плотное. Открыл и увидел, как меж гладких страниц скользнул и шмякнулся от пол продолговатый цвета слоновой кости бумажный конверт. Я поднял его. В графе «получатель» знакомым завитушчатым почерком была выведена моя фамилия и адрес офиса. В графе «Отправитель» значилось только имя. Антония. В глазах у меня потемнело.

− Эй, вынь бананы из ушей, шеф зовет, − чья-то рука хлопнула меня по плечу. Я обернулся. Это был Джанлука, коллега из бухгалтерии, улыбчивый толстяк с неизменным крошечным стаканчиком эспрессо в руке. Поднял глаза. Шеф уже летел ко мне через опен-спейс, зажав свой «Мак» подмышкой. Я торопливо сунул конверт в верхний ящик стола и поспешил ему навстречу.

В зале для совещаний было шумно, как на школьной перемене: два десятка мужчин галдели и жестикулировали, будто каждый пытался успеть пересказать другому последние дворовые новости. Меня с порога затянуло в водоворот рукопожатий и приветственных похлопываний. Я, кажется, всем улыбался, что-то говорил и даже шутил в ответ, но точно не помню. Мира вокруг словно потерял контраст, и я, не разбирая лиц, автоматически тряс протянутые мне ладони. Наконец в дверях показался директор, синьор Антоначчи, высокий вечно насупленный, с красиво седеющими кудрями, и все расселись по местам. Я опустился на стул по правую руку от шефа и с облегчением окунулся в долгожданную тишину.

Начались доклады, но я даже не пытался следить за выступающими, и сразу провалился в мысли о нераспечатанном конверте, дожидающемся меня в верхнем ящике стола. Антония. Тоня. Моя Тоня. То, что она снова появилась в моей жизни, не укладывалось в голове… Три года я боролся с постоянным ощутимым присутствием ее повсюду: ее двойники мерещились мне на улицах, в офисе от кого-то пахло ее духами, да что там – любая мелочь – от витрины с мороженым (она любила фисташковое) до чьего-нибудь непроизвольно схожего жеста будила во мне тоскливые воспоминания. Я уповал на время, и пока оно медленно переползало с одной даты календаря на другую, как мог, старался отвлечься. Лучше всего помогала работа, и я дал себе раствориться в ней, засиживаясь в офисе допоздна, забивая выходные делами и командировками. Наконец, мне начало казаться, что Тонин призрак поблек и начал выцветать, и тут этот маленький, почти невесомый прямоугольник бумаги снова отбросил меня на три года назад в тот день, когда мы виделись в последний раз, и я будто снова слышал сквозь распахнутую дверь номера затихающий шум ее шагов по коридору.

Что в том письме? Мне нужно было знать немедленно, и вместе с тем я боялся узнать. Это раздвоение приковало меня к месту, и я сидел, беспомощно уставившись в ежедневник, выводя строчка за строчкой букву А.

− Олег,– шеф потеребил меня за рукав. − Наши слайды. Давай!

Я словно очнулся от глубокого сна. Встал. Медленно вышел к экрану, на котором красовался заголовок «Fratelli di vino. Маркетинговая и PR-поддержка продаж. 2 квартал 2019». Глянул в зал и встретился взглядами с шефом. Он снял очки и положил на стол рядом с моим ежедневником, в глазах его читалась тревога. И не напрасно. Еще полчаса назад я мог пересказать презентацию наизусть. В тот момент я не мог произнести ни слова.

Из зала для совещаний я вышел первым, как только объявили перерыв. Замешкайся я немного, и меня непременно окружили бы коллеги, начали бы подбадривать, мол, не так уж ты и облажался, парень. Мне хотелось скорей добраться до своего стола. Перед тем, как уйти, я повернулся к шефу. «В полшестого в моем кабинете», − сказал он и продолжил печатать что-то в «Маке», не повернув головы в мою сторону.

Пока сбегал по лестнице на свой этаж, чтобы не стоять со всеми у лифта, думал о том, где же прочесть письмо. Мне нужно было полное уединение. Я знал, что не смогу сдержать эмоции, в случае, если содержание окажется ... Я не знал, каким оно может оказаться так же, как и не предполагал, что станет со мной, когда я дойду в письме до последней точки. Словом, о том, чтобы распечатать конверт на рабочем месте не могло быть и речи. Я вложил его во внутренний карман пиджака и пошел в мужской туалет. Заперся в кабинке, захлопнул крышку стульчака, уселся. Достал конверт. Сперва ощупал его как следует: плотная чуть шероховатая бумага, почтовые штемпели Флоренции – значит, она до сих пор живет там. Посмотрел на просвет – внутри плотная, свернутая в несколько раз бумага. Никогда не получал от нее писем. Повертел в руках. Язычок оказался намертво приклеен, так что я уже приготовился аккуратно надорвать бок конверта, как тут за перегородкой спустили воду. Я остановился. Понял, что не хочу делать это в туалете. Мне не хотелось, чтобы момент, который, возможно, снова перевернет всю мою жизнь, сопровождался бы шумом воды, льющейся из бачка унитаза. Я снова убрал письмо в карман и вышел из кабинки.

Возле раковины стоял Джанлука. Толстый, в нелепых полосатых подтяжках, он напоминал неудачливого мужа из старых итальянских фильмов. Таковым он и являлся на самом деле – его жена Клаудиа изменяла ему со мной.

− Ооо…О’лег. Ну как ты, дружище? − спросил он, и на его добром до блеска выбритом лице изобразилось сочувствие.

− Все в порядке, − ответил я и включил воду. Меньше всего на свете мне хотелось разговаривать.

− А с шефом как? Похоже, он рвал и метал после совещания. Наорал на Клаудию, сказал, что она одевается как проститутка и чтобы больше в таком виде не появлялась.

− Я с ним еще не говорил, вечером иду, – не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркале, сказал я. Вспомнил короткую юбку и вызывающее декольте Клаудии, и подумал, что шеф не так уж неправ. В сущности, она во всем была полной противоположностью Тони. Может, поэтому она и оказалась в моей постели?

− Наверное, он поостынет, − участливо предположил Джанлука. Я промакивал руки бумажным полотенцем и наблюдал за тем, как он старательно натирает мылом каждый палец − нелепая педантичность, над которой так часто подшучивала Клаудиа, когда мы валялись в постели в нашем номере с видом на пьяцца Ротонда.

− Посмотрим, − я направился к выходу.

Краем глаза я заметил, как Джанлука быстро закрыл кран, сунул пухлые белые ладони под струю горячего воздуха и последовал за мной. Чтобы отвязаться, я свернул на лестницу, оставив его дожидаться лифта. Решил выйти из офиса и прочесть письмо где-нибудь на свежем воздухе.

На первом этаже возле стеклянной вертящейся двери мы снова столкнулись. Он радостно всплеснул руками, как будто мы не виделись целую вечность. Вместе вышли на улицу. Мостовая дышала жаром раскаленных камней, так, что казалось, ступая по ней, можно обжечься. Я моментально вспотел под рубашкой, но пиджак снять не решился, побоялся ненароком выронить письмо из кармана.

− Ты на обед? – спросил Джанлука.

− Нет, я так… Пройдусь, − ответил я, махнув рукой куда-то в сторону набережной.

Он пристроился рядом.

− А я в закусочную «У Стефано». Не хочешь составить компанию?

Я мотнул головой:

− Жарко. Есть не хочется.

Дажнлука недоуменно развел руками. Мы вместе пошли по виа делла Реджинелла. Он начал что-то говорить мне, но я не слушал, только время от времени кивал. Память моя беспощадно отмотала назад свою кинопленку, и я снова был в том дешевеньком отеле на окраине Флоренции, в нашем номере, всегда одном и том же, с репродукцией Джоконды на стене. Тоня тоже была там: маленькая на фоне огромной истерзанной кровати, и абсолютно голая, она сидела по-турецки с накинутой на бедра простыней. Вот сейчас она обернется на Джоконду и скажет: «Ненавижу ее. Она всегда так смотрит, будто знает наперед, чем все закончится». «Что закончится, милая?» − спрашиваю я и отворачиваюсь к зеркалу завязать галстук. «Я беременна», − говорит она, и я ловлю в отражении ее нахмуренный взгляд. Она, конечно, знала, чем все закончится, не хуже Джоконды. Знала, но все же надеялась, что я обернусь, засмеюсь, обниму ее. За прошедшие три года я мысленно проделывал это по меньшей мере миллион раз.

Я размышлял о том, что могло заставить ее написать мне? С ней что-то случилось? Ей нужна помощь? Деньги? А может, она также как и я все это время не жила, а переживала день за днем, устала и, наконец, решила сделать первый шаг? От этой мысли сердце подпрыгнуло и заколотилось. Если бы все было так, то… За этими словами для меня начиналась пропасть, в которую я готов был броситься, перечеркнув все, что нас разделяло. Мне было ясно одно − после вскрытия конверта жизнь моя навряд ли будет прежней, и это осознание и волновало, и немного страшило меня. Отчего-то вдруг захотелось ненадолго задержаться у разграничительной черты, как бы постоять на краю, чтобы набрать воздуха перед прыжком. Я зашел вместе с Джанлукой в закусочную.

Внутри было прохладно. Джанлука приветливо кивнул пожилому мужчине за стойкой (вероятно, то и был Стефано) и повел меня к накрытому клетчатой скатертью столику у окна. Усевшись, я потянулся было к засаленному меню, но Джанлука уже заказывал официанту болоньез и большую пиццу «прошутто фунги». Я попросил то же самое. Когда подали напитки, он, отхлебнув эспрессо, смачно затянулся, и я всем телом ощутил дикий никотиновый голод. Отказавшись от протянутой сигареты, я принялся большими глотками пить холодную газированную воду. Джанлука болтал без умолку. Он говорил о футбольном матче, который накануне смотрел в баре, и, не выбирая выражений, костерил тренера и нападающих «Ромы», затем переключился на политику. Я вяло поддакивал. Увидев, что обе темы меня не слишком интересуют, он начал рассказывать о том, что они с Клаудией собираются в отпуск (я уже знал об этом от нее, она преподнесла новость с сожалением, ведь мы не сможем встречаться целых 2 недели).

− Знаешь, у меня такая радость… − сказал он внезапно и расплылся в улыбке, - у нас с Клаудией будет ребенок.

Я вытащил из ведерка бутылку Сан Бенедетто и наполнил стакан. Мне очень хотелось, чтобы вместо воды там сейчас плескалась ледяная водка. Сделал несколько глотков, от которых занемело небо:

− Вот как? Поздравляю, – и заставил себя улыбнуться.

Джанлука просиял и разразился длинной тирадой, суть которой, кажется, сводилась к тому, что он очень счастлив и теперь у них с женой все наладится. Я смотрел, как он шевелит губами, рубит ладонями воздух, подносит их к лицу, отводит в стороны, трясет коротенькими пальцами, и не слушал.

− А ты женат? У тебя есть дети? – спросил он наконец.

Внезапно я почувствовал, как покрываюсь мурашками. Я вдруг понял, что было в том письме. Ну конечно же! Она тогда не сделала аборт, как собиралась, и там, в конверте…Что если там, в конверте фотография темненькой кудрявой и светлоглазой девочки (или мальчика, но я почему-то еще тогда подумал, что у нее будет девочка), играющей в песке?.. Я, видимо, изменился в лице, потому что Джанлука замолчал и уставился на меня из-за толстых очечных стекол. Я дрожащей рукой поднял стакан в воздух, будто чокаясь, и осушил его до дна.

Мы расстались с Джанлукой на перекрестке с виа делла Реджинелла. Я сказал ему, что мне надо еще заглянуть кое-куда по делам, он понимающе закивал и грузно зашагал назад к офису. Я же отправился вверх по виа дель Театро ди Марчелло, ноги сами несли меня к пьяцца Венеция. Как я раньше о ней не подумал?! Лучшего места для того, чтобы распечатать конверт во всем Риме не существовало. За несколько недель до нашего расставания она приехала ко мне из Флоренции. Мы до закрытия просидели в ресторане (я с улыбкой вспомнил, что она с трудом переваривала рестораны – ей бросались в глаза разные мелочи, она без конца сравнивала подачу и вкус блюд с тем, как готовили в их семейной остерии «4 льва», где мы и познакомились), а затем отправились бродить по ночным улицам. Как и сейчас, стоял знойный июнь, город, перемоловший за день тысячи туристов, крепко уснул. Она потащила меня на пьяцца Венеция смотреть на сов, которые ночами ловят мышей между мраморными остовами Траянского форума, похожими на останки доисторического животного. Мы стояли у самой ограды, я обнимал ее за плечи. Она положила голову мне на плечо и сказала: «Не помню, когда я еще была так счастлива». Сейчас я понял, что тогда она уже знала о ребенке. Я, кажется, поцеловал ее в душистые волосы и ничего не ответил. Стоял и ощущал, как меня до краев переполнило что-то теплое и тягучее, как напитанный запахом пиний римский воздух. Я снова почувствовал этот запах, когда пересекал площадь – он пробивался сквозь завесу выхлопных газов от стоящей на перекрестке пробки.

На променаде вдоль Траянского форума было многолюдно, несмотря на испепеляющий зной. Китайские туристы позировали на фоне упирающейся в небо колонны, улыбчивые чернокожие парни фланировали взад-вперед, продавая по 1 евро маленькие бутылочки с охлажденной водой. Я издалека увидел свободное место на мраморной скамье и поспешил туда. Пожилая женщина в темных очках, расположившаяся на другом ее краю, приветливо по-европейски улыбнулась мне, обнажив идеально сделанные зубные протезы. Я поздоровался и присел рядом. Обвел взглядом копошащуюся возле развалин толпу, поднял глаза выше, на круглые купола и венчающие их остроконечные кресты церквей, и еще выше – в раскаленное добела июньское небо, потом глубоко вдохнул и вытащил конверт. Осторожно надорвал боковину и вытряхнул содержимое. Сердце колотилось в ушах, пот стройками стекал по лбу и капал на белый прямоугольник бумаги, который я держал в руках. Я развернул его. Внутри был сложенный втрое лист. Большая надпись «Винодельня Ченотти» и много мелкого текста ниже. Буквы плясали перед глазами. Моя фамилия… Это было удостоверение сомелье, которое я получил, пройдя курс в одном из тосканских винных хозяйств в тот год, когда мы познакомились. Мятое, с загнутыми углами, чуть надорванное с одного бока, оно выглядело так, будто что-то в последний момент спасло его от упокоения в мусорном ведре. Я заглянул в конверт. Он был пуст. Ничего. Только этот безжизненный серо-зеленый лист. Наверное, она разбирала и выкидывала старые вещи. Я скомкал его и швырнул в стоящую рядом урну. Вытащил из кармана телефон и набрал Клаудию.

− Привет, − голос ее чуть заметно дрожал.

− Это мой ребенок? – спросил я.

− Что?

- Скажи мне, это мой ребенок?

Трубка долго молчала, затем всхлипнула и ответила:

- Нет.

Я нажал отбой. Ко мне подошел чернокожий мальчишка лет семи, протянул бутылку воды («Он эуро, сё») и улыбнулся во весь рот. Я сунул ему десятиевровую бумажку и зашагал прочь. «Water, water, вы забыли воду!» - кричал мне вслед мальчишка, пока колокол на церкви Санта Мария ин Лорето не заглушил его голос.