Молчун

МОЛЧУН

Костров долго стоял в сумеречной подворотне, прижавшись спиной к щербатой кирпичной стене, и прислушивался. Мшистые своды арки мягко вбирали в себя рокот недалеких выстрелов, отрывистые крики и барабанный перестук. Где-то в темном углу капала вода, плюхая на битую мостовую, и приумноженное гулкой пустотой эхо казалось Кострову грохотанием собственного сердца. Каждый раз, когда он поднимался из маленького подвальчика, в котором, замаскированный старыми газетами и ветошью, таился типографский станок, его одолевал приступ страха. Он гранитной тяжестью сковывал тело, и Костров застывал, порой на час прирастая к стене, как затертый временем и едва различимый барельеф на фасадной части здания. Только мысль о том, что Секта может настигнуть его прямо тут, в этом дворе, в конце концов гнала его прочь в узкий проулок промышленной зоны и оттуда назад, в город.

Усилием воли заставив себя выбраться из укрытия, Костров заспешил – ему хотелось скорей миновать пустынные окраины и оказаться в центре. Пока он плутал между заброшенных заводских цехов и пробирался по узким немощеным улочкам мимо покосившихся домов с выбитыми стеклами, темнота выползла из дворов и облепила все вокруг. Изредка встречавшиеся пешеходы выныривали из нее внезапно, как мишени в тире, от чего Костров вздрагивал, еще больше сутулился и крепко сжимал в кармане шершавый металлический ключ от подвала.

Зато на Главном бульваре царило оживление. Костров, ослепленный светом нескольких десятков фонарей, потер уставшие от кропотливой работы с мелким набором глаза под очками и подумал о том, как здесь все изменилось со времен Большого Раскола. Кафе, те несколько, что еще работали, вопреки запретам Секты, пустовали: никто не сидел на террасах, увитых не успевшим увянуть плющом. На променаде, напротив, образовалось столпотворение. Все скамейки были заняты, люди громоздились, свесив ноги, на спинках, кучками толпились вокруг, сидели на земле на корточках, курили и разговаривали. Негромкие взволнованные голоса ровным гулом пчелиного улья заполняли бульвар. «Ждут», - понял Костров. – «Значит, надо торопиться» и заспешил по променаду, не отрывая взгляда от песчаной дорожки, усеянной окурками и подсолнечной шелухой . Он уже подходил к перекрестку, когда откуда-то из кустов прямо ему под ноги выкатился смятый клочок бумаги, в котором он узнал прошлый выпуск «Листка». Ему захотелось остановиться и поднять его, разгладить на ладони, но он сдержался. «Комкайте. Рвите», - подумал он и до боли в пальцах сжал в кармане металлический ключ – «Завтра будет вам новый». Он порадовался тому, что успел за день сделать набор. Ночью в типографию придут печатники, а утром пухлые пахнущие краской пачки «Листков» уже будут лежать у каждого киоска, и мальчишки-газетчики моментально распространят их по всему городу. «Вот и послушаем, о чем тут завтра будут судачить», - решил он и кончики его бескровных губы слегка шевельнулись. Когда он поднял глаза от дорожки, то увидел, что променад всколыхнулся. Со всех сторон раздавалось взволнованное: "Едут, едут..." Костров понял, что опоздал. Он резко остановился и позволил людскому потоку, устремившейся по бульвару, захлестнуть его и увлечь за собой.

Грохот барабанов, целый вечер витавший над городом, сделался оглушительным. На перекресток выкатилась четверка вороных, запряженная повозкой с надстроенным на ней помостом. "Секта!" - выкрикнула молодая женщина рядом с Костровым и сложила ладони лодочкой у груди. Костров вытянул шею. Сквозь мельтешение голов он разглядел четыре черные фигуры барабанщиков, подпоясанные терракотовыми кушаками. Они окружили высокую клетку с массивными прутьями и неистово работали палочками, от чего полумраке их руки казались почти невидимыми. На самом краю помоста стоял высокий человек в красно-коричневом балахоне до пят. Запрокинув голову в колпаке с треугольными прорезями для глаз к беззвездному небу и вскинув руки, он протяжно выл. Несколько человек из толпы выбежали на дорогу, бросились на колени и тоже завыли, раскачиваясь всем телом и простирая руки к повозке. Костров невольно закрыл лицо ладонью. "Эльза, смотри! Это жрец!"- молодая женщина подняла на руки маленькую девочку так, чтобы та могла глядеть поверх толпы. Тем временем повозка остановилась, барабанщики умолкли и расступились. "Мама, а кто там в клетке?" - спросила девочка испуганным шепотом, когда мать поставила её обратно на землю. "Это грешник, Эльза. - ответила мать - Его казнят" "Насмерть?" - голос девочки дрогнул. "Насмерть". Костров пригляделся: заключенный сидел на полу повозки, уткнув косматую голову в колени и вцепившись пальцами в волосы. Он был, по всей видимости, высок и очень худ, и вся его фигура, и поза как будто говорили о том, что он скитается в этой клетке уже целую вечность. Внезапно человек разогнулся, вскочил и обвел толпу обезумевшим взглядом. У Кострова перехватило дыхание. Он уже видел это лицо. Ошибки быть не могло. Костров не знал его имени, запомнил только внешность: впалые щеки и широко как у кита посаженные глаза. Этот странный некрасивый малый бросился ему в глаза еще на лекциях в Университете, а после как-то раз, когда Костров явился в типографию в неурочное время и нос к носу столкнулся с теми, кто приехал забирать отпечатанный тираж, он узнал его среди хмурых укутанных в серые плащи людей. Парень тоже его узнал, но они не обмолвились ни словом. Таким было главное правило молчунов, как еще называли себя участники Движения Великого Сопротивления.

Костров попал в молчуны случайно. Еще до Большого Раскола, с того самого момента, когда город только начинали наводнять люди в терракотовых балахонах, а публичные проповеди сектантов по воскресеньям казались неопровержимым доказательством свободы вероисповедания, он возненавидел Секту. Он интуитивно почувствовал в этих разрозненных безобидных явлениях отголоски разрушительной силы, которая чуть позже с безжалостной стремительностью обрушилась на город и смела существующий миропорядок. Чувствовали эту силу и другие, они шли в Секту как голодные звери на запах крови, ища покровительства и проявляя покорность, чтобы стать ее частью. Костров открыто их презирал. Будучи человеком нетерпеливым и прямым, он не упускал случая высказать свое мнение по поводу Секты, даже если таковой представлялся за кафедрой Университета, где он преподавал физику и астрономию. Его обличительные речи, порой самым неожиданным образом врывавшиеся в контекст лекции, были так красноречивы, что скоро снискали славу за пределами Университета, и стали собирать слушателей, которые были также далеки от его предмета, как Земля от Юпитера. После Большого Раскола, когда Правитель бежал, и Секта начала хозяйничать в городе, высказываться подобным образом стало опасно, и Кострову пришлось вернулся к своим планетам. Но сердце его продолжало бушевать, и как-то раз вечером, запершись на кафедре, он достал из ящика бумагу и начал писать. Он писал час или два, отбрасывая покрытые размашистым почерком листы на пол, а когда их набралась целая стопка – перечитал, скомкал и по одному сжег в пепельнице. Потом взял чистый листок, разлиновал его на колонки и насколько мог мелко, печатными буквами исписал его с одной стороны. С осторожностью, чтобы никто не увидел, он разместил его на центральном стенде у главного входа в Университет. Наутро у стенда собралась такая толпа, какой Костров еще никогда не видел. Листок тут же содрали, начали переписывать, пересказывать и передавать по рукам. Костров, воодушевлённый успехом, сел сочинять следующий. Тут-то он и получил послание от молчунов, в котором они предлагали ему стать одним из них и обещали предоставить типографский станок для того, чтобы его детище увидело мир за пределами Универитета. Костров, не долго думая, ответил согласием, и уже через пару недель с внутренним ликованием замечал расклеенные тут и там желтые «Листки» с крупными красными заголовками. Секта почти сразу после Раскола объявила расправу над молчунами священным долгом каждого горожанина, и поначалу тень опасности, а также скрытность и одиночество - других молчунов он не знал, так как согласно Уставу общества, обсуждать свою деятельность и делиться принадлежностью к движению было строго запрещено - подстегивали его творческое воображение. Однако по мере того, как Секта распухала, вбирая в себя все новых адептов, как паук, обжирающийся попавшими в паутину мухами, внутри него поселился и начал потихоньку подрастать страх. Время от времени он одолевал Кострова приступами паралича, лишая возможности трезво соображать и действовать.

Вот и сейчас он почувствовал, как ужас холодными пальцами сжимает ему затылок. Он не мог оторвать глаз от дикого, перекошенного лица пленника. Было понятно - если его пытали, тот рассказал все, что знал.

Жрец на помосте перестал выть и, сложив ладони лодочкой, обратился к толпе:

"Дети Господни! Силою, данной мне Просветленным, благословляю вас. Сегодня Святая Суббота, день, когда Господь создал скотов, гадов, зверей и человека. Пусть те из вас, которые деяниями и мыслями своими опускаются до скотов, сегодня покаются. Вам будут отпущены грехи ваши, и за грехи ваши будет сегодня пролита кровь. Кровь грешника, чья жизнь не стоит жизни ни зверя, на гада. Посмотрите сюда! – Жрец указал на клетку. Пленник снова застыл, скорчившись и спрятав лицо в коленях - Этот червь в человеческом обличье замахнулся на нашу веру, он поставил под сомнение святость и существование Просветленного, а значит и самого Господа нашего. И сегодня карающая рука Господа, - он воздел руку с растопыренными пальцами к небу и затряс ею в воздухе - обрушится на него и восстановит священную справедливость. Запомните, Дети Господни! Каждый молчун, казненный во славу Божию, печатью благодати отметит ваши души. Прислушайтесь к сердцам своим, Господь благословляет вас - кайтесь, ищите молчунов, с их кровью смоются прегрешения Ваши и воссияет для вас царствие небесное! Следуйте за мной, дети мои, будем вместе молиться и Господь будет милостив, он очистит нас от скверны. Аршхараб!"

- Аршхараб! - многоголосо откликнулась толпа, и караван людей потянулся за вновь тронувшейся повозкой. Костров машинально двинулся вместе со всеми. Покачиваясь в неторопливом ритме потока – люди шли, склонив головы и сложив ладони у груди - он старался привести в порядок свои перепутанные мысли. Он знал, что типография была основной целью Секты, они давно искали ее, чтобы уничтожить, а следом устроить торжественную казнь главного автора "Листка" на Главной площади. Воображение молниеносно прокрутило картину поимки, пыток, многочасового скитания по городу в клетке и, наконец, казни перед лицом тысячеликой толпы. Картина эта была так правдоподобна, что Костров невольно сложил лодочку из пальцев, чтобы не привлекать внимания. "Залечь на дно, уехать," - твердил он себе – Но куда? У кого просить помощи? И что сейчас? Домой нельзя, в типографию тоже... Неужели теперь до рассвета шататься по улицам?» Впереди показалась Главная площадь, на которой уже яблоку было негде упасть. "Удивительно, - поражался Костров - просто удивительно. Сколько же человек может собрать моя казнь?»

Оказаться на площади ему совсем не хотелось. Внезапно он вспомнил, что на одной из прилегающих к ней улиц живет его коллега по университету - тем летом они случайно столкнулись возле его дома и тот даже приглашал его зайти. Не успев еще как следует сообразить что к чему, Костров уже проталкивался сквозь толпу, чтобы с опозданием воспользоваться прошлогодней любезностью.

Он без труда отыскал нужный дом и, шумно отдуваясь и останавливаясь в каждом пролете, чтобы утихомирить сердце, бешено колотившее по ребрам, поднялся по мраморной лестнице на верхний этаж. Перед дверью с латунной гравированной табличкой "Проф. Извольский, кафедра мировой истории" он заколебался: "Черт, в гости в такое время и без спроса... Вдруг не пустит? Да и не приятель он мне вовсе... А, плевать, все равно зайду! - решился он наконец, - "Хоть бы и на пять минут, дух перевести" - и надавил на медную пуговку.

После второго звонка дверь приоткрылась: на пороге стоял Извольский, одетый так, словно собирался на выход. При виде Кострова маленькие усики над его тонкими длинными губами дрогнули, по узкому лицу поплыла и тут же исчезла растерянная улыбка.

- Аким Ильич? Вот сюрприз. Чем обязан? - со сдержанным дружелюбием спросил он.

- Я...эээ...Валериан Петрович...простите что вот так без приглашения...там так жутко на улице. Вот я и зашел. Можно у Вас чаю выпить? - смелея спросил он.

- Ну...- смутился Извольский, - ну раз так.. Заходите, заходите.

Костров шагнул в квартиру. Даже оглушенный кошмарными мыслями, он не мог не отметить с какой роскошью и изяществом убрана прихожая: на графитовых шелковых обоях помещались карандашные наброски в тонких рамах, с потолка сияющим каскадом спускалась хрустальная люстра, в мраморных кадках по углам росли какие-то экзотические карликовые деревца. Костров неловко стянул свои замызганные грязью башмаки и принял от хозяина мягкие домашние туфли. Прошли в гостиную. Просторная полукруглая комната, была, по всей видимости, наполовину остеклена - темно-синие портьеры занавешивали всю ее изогнутую сторону. Возле низкого кресла горел торшер, на полу в оранжевом круге света лежал раскрытый на середине том в черном бархатном переплете.

- Я не помешал? Вы не собирались выходить?..- нерешительно начал Костров, озираясь.

- Я? Нет, что Вы... В такое время? Куда?

- Там очень жутко, - повторил Костров.

- Святая суббота, - кивнул Извольский. - Опять казнят кого-нибудь.

- Да, я встретил повозку... Мне показалось... Мне показалось, они поймали нашего студента.

- Вот как? - без интонации произнес Извольский. - Это печально.

- Похоже, слухи о том, что они принялись за Университет, подтверждаются, - сказал Костров.

- Да уж. Они пожалуй, не поленятся, сначала всем студентам головы переотрубают, а затем и за преподавательский состав примутся. - ответил Извольский все так же безразлично, как будто сам он с состав преподавательского состава не входил.

Костров, который не мог устоять на месте и беспокойно переходил от одного предмета в комнате к другому, повернулся к Извольскому. Тот сложив руки на груди так и остался стоять у двери.

- Жрец говорил, он из молчунов, - произнес Костров.

- Ничего удивительного, - пожал плечами Извольский и бросил быстрый взгляд на запястье. - Ведь все равно не докажешь, как на самом деле - так уж у этих бедняг молчунов нелепо выстроена система...

"Уж не сектант ли?» - мелькнуло в голове. Костров на секунду допустил такую возможность, и его прошиб пот. Он поспешно отошел к окну и, заглянув за портьеру, незаметно отер лоб ладонью. Внизу текла бесконечная людская река, шумливо вливавшаяся в и без того наполненную до краев площадь, посреди которой свежевыструганным дощатым настилом белел эшафот. Сверху было видно, как двое рослых мужиков в черных балахонах с усилием толкали впереди себя новенькую пузатую плаху.

- Вот это вид у вас, - чуть охрипшим голосом проговорил Костров.

- Дааа… - протянул Извольский. - Никогда раньше не думал, что жить вблизи центральной площади будет таким мучением. Каждую субботу под окнами вот это...

Костров поспешно задернул штору.

- Почему вы живете тут? Отчего не съедете?

Извольский, который не покидал позиции у двери, безучастно, как будто, ни к кому не обращаясь, произнес:

- Я историк. Исповедую истину "Все проходит, пройдет и это."

"Нет, он не сектант,"- с раздражнием подумал Костров, - "Он просто обыкновенный дурак"

Извольский еще раз выразительно глянул на часы и, побарабанив пальцами дверному откосу, произнес:

- Вы меня извините, Аким Ильич. У меня сейчас будет посетитель... Мне в самом деле неловко, но...

- Конечно, - прервал его Костров. - Это вы извините за вторжение... Спасибо вам, что приняли меня. Пойду.

- Я вижу, вы совсем упали духом, - подбодрил его Извольский, пожимая его влажную от напряжения разлапистую ладонь, - История ведь как известно циклична. Все когда-нибудь наладится...

- Когда-нибудь… - кивнул косматой головой Костров и поплелся к двери.

Перед самым его носом она распахнулась. На пороге стояла девушка.

Костров обомлел. Сперва ему показалось, что он ее знает, видел где-то то раньше. Студентка? Он был не из тех, кто обращает внимание на юных особ из числа учащихся, но на лекциях по физике их было наперечет, а хорошеньких не было вовсе. Эта же девушка была необыкновенно хороша собой: темное гладкое каре, красный берет, с нарочитой небрежностью сдвинутый набок, и глаза: черные, с почти невидимой капелькой зрачка. Костров видел, как от неожиданности эта капелька чернильным пятном расплылась по радужке, отчего цвет глаз сделался почти фиолетовым. Девушка перевела взгляд на Извольского, потом опять на Кострова и широко улыбнулась:

- Валера, у нас гости? Ты не говорил...

- Я...простите...уже ухожу - замямлил Костров, жамкая в руках плащ.

- Ну что вы, профессор - весело воскликнула она - да-да, не удивляйтесь, я сразу вас узнала! Вы - знаменитость в нашем университете. Останьтесь с нами поужинать, если не спешите? Вы ведь не спешите? Или хотите посмотреть на казнь?

Костров покачал головой.

- Ну тогда решено! Мы будем очень рады! Правда же, дружок?

Извольский не ответил, но по его лицу, по подергивающимся усикам было видно, что он не в восторге от этой идеи.

- Нет, благодарю, я не хотел вас стеснять - без особого напора отозвался Костров.

- Ерунда, - решительно отрезала девушка. - давайте сюда ваш плащ.

Она почти рванула его из рук Кострова, так что металлический ключ выпал из кармана и с глухим стуком прокатился по полу.

- Ой...- сказала девушка - хорошо, что не потерялся. Ну, вешайте сами тогда, вот сюда.

Ах да! - спохватилась она. - Я - Серафима. - И протянула ему маленькую холодную руку.

Костров осторожно прикоснулся к ней и хотел пожать, но вместо этого голова сама склонилась для поцелуя.

- Как вы старомодны, профессор - с улыбкой проговорила Серафима и сощурилась, как кошка - Ну, пойдемте! Все пойдемте в столовую!

В коридоре Костров задержал Извольского за плечо:

- Я не знал...что вы...что у вас... - шептал он сконфуженно. - Скажите слово, и я уйду...

Извольский холодно посмотрел на него и без всякого выражения ответил:

- Зачем же? Вам же хочется остаться. – развернулся и прошел в столовую.

Костров испытал облегчение: ему не нужно будет прямо сейчас возвращаться на улицу и бродить там, не зная, куда податься, замирая за каждым углом и шарахаясь от каждой тени. Теперь у него будет еще немного времени. Была в этом облегчении примесь еще какой-то смутной приятности, но Костров не сумел разобрать какой.

В просторной столовой висел полумрак - Серафима распорядилась не зажигать свет. Она заставила Извольского принести из кладовой большой канделябр и аккуратно по одной зажгла новенькие черенки свечей. Костров смотрел, как очертания окружающих предметов постепенно проступают из темноты, и ее лицо, озаренное огненным мерцанием, казалось ему хорошо знакомым, как будто он видел его уже много раз.

На кухне Извольский хозяйничал сам, раздраженно хлопая дверцами шкафчиков, чертыхаясь, когда нужный прибор долго не мог отыскаться, и сетовал на то, что стоящей домработницы теперь днем с огнем не сыщешь.

- Представляете, наша Мелания ушла в Секту! - заговорщицким тоном сообщила Серафима, помогая ему накрывать на стол.

- Вчера еще мыла посуду, а теперь исповедует грешников, - усмехнулся Извольский. Он нарезал салями и выкладывал кружки на деревянную дощечку рядом с пахучими плесневелыми сырами.

Костров громко хмыкнул:

- А теперь вообще лавочники, парикмахеры, кухарки и кондитеры охотно бросают свою работу, напяливают терракотовые балахоны и начинают проповедовать, наставлять на путь истинный, обличать, наказывать... Каково?.. Ваша Мелания сейчас наверное на площади не покладая рук обирает кающихся бедолаг, запуганных и замороченных сектантскими бреднями...Обирает и приговаривает: "Деньги - грех, отдайте их нам и будете прощены, Дети Господни" - Костров почувствовал, как в нем закипела и заворочалась злоба, которая всегда заводила в нем моторчик красноречия.

- Зря Вы так, Аким Ильич, - лениво начал Извольский, возясь со штопором - Кухарка ведь лучший проповедник. Секта тем и сильна, что в ней - простые люди, которые с простыми же людьми разговаривают на их языке. Это диалог равных.

- Да какой же это диалог, - вспыхнул Костров, и бросил быстрый взгляд на Серафиму. Она с внимательной полуулыбкой наблюдала за ним.

- А тем не менее - диалог. Секта говорит, и слова откликаются в сердцах и душах людей. Секта говорит - ты грешен, и каждый про себя знает: да, грешен. Секта говорит - сними с себя бремя грехов, отдай его нам, и каждый думает - как хорошо, зачем мне тащить на себе этот груз, я хочу от него избавиться. Секта говорит - делай раз, два, три, и каждый понимает – как это просто. Простые люди сами несут свою свободу в руки тех, кто готов ее забрать. Им не нужно еще это бремя, у них и без того трудная жизнь.

Извольский наконец справился с пробкой и откупорил бутылку. По тяжелому винному аромату со знакомой гниловатой ноткой типографского подвала, Костров понял, что оно выдержанное и дорогое. Ему стало неприятно, как будто по спине поскребли наждачкой. Откуда у Извольского, обычного университетского профессора, такого же, как сам Костров, вот это все? Откуда у него такая квартира, и такая обстановка, и это вино, и такая девушка?..А главное - зачем ему, безразличному, как рептилия, вся эта изысканная утонченность и красота? Сам Костров снимал маленькую темную квартиренку на полуподвальном этаже, из мебели - письменный стол, шкаф и железная кровать – все, что осталось ему после развода. Почти половину жалования он переводил бывшей жене, остаток тратил на аренду, еду, редко – на одежду, еще реже – на женщин. Он вдруг разом осознал всю разность своего с Извольским положения, и почувствовал прилив мрачного отчаяния. Ему захотелось напиться.

- Ну а что же тогда по-твоему молчуны? - спросила Серафима, ерзая на стуле и отчего-то хитро поглядывая на Кострова.

- Молчуны - слабое подобие движения сопротивления, - невозмутимо отвечал Извольский, разливая вино по бокалам. - Слабое, но неизбежное, как инь, дополняющий ян. Они существуют благодаря принципу мирового равновесия. Но, хоть обе стороны порождаются единым началом, боюсь, сегодня баланс этот шаток и становится все призрачней с каждым днем. Не в пользу молчунов.

- С чего вы взяли, - резко спросил Костров, и тут же поймал себя на этом, и, чтобы замять грубость, глухо закашлялся и в один глоток осушил свой фужер - хрустальная тонкая ножка нелепо смотрелась в его большой мясистой лапе. Он посмотрел на Серафиму. В ее фиолетовых глазах мелькнули веселые огоньки. Извольский плеснул Кострову еще вина и продолжал:

- Ну кто такие молчуны? Это разрозненные единицы, которыми управляет невидимый кто-то.

- Невидимый кто-то?..- перебил Костров – То есть вы не допускаете мысли о том, что движение возглавляет Правитель?

Извольский помолчал, глядя на колеблющиеся сияющие круги от свечей на стене.

- Теоретически допускаю. А на практике…- он растянул угол рта так, что усики скептически поползли вверх по щеке. – На практике ни один молчун, за исключением, возможно, избранных, не знает, кто там наверху распоряжается его временем и возможностями, также и не знает, кто локоть к локтю стоит с ним по эту сторону баррикад. Конечно, такая система обеспечивает участникам движения безопасность, хоть и мнимую, но и порождает страхи. Человек не может бороться в одиночку. И он начинает бояться: бояться провалиться, бояться, что на него донесут, бояться сам выдать себя ненароком. Он загоняет страхи внутрь себя, и они жерновами размалывают его изнутри пока в один момент - щелк - Извольский щелкнул пальцами, и Костров вздрогнул от неожиданности - не раскрошат в пыль. Человек который боится - слаб. Система, построенная на испуганных людях - обречена на поражение. Если не сейчас, то может позже.

Костров крепко сжимал в обеих руках столовые приборы. Есть он не мог, в горле у него клокотало от невысказанного, в висках пульсировало, глаза щипало от напряжения. Потоки слов рвались наружу, и Костров что есть мочи сдерживал их. Он знал – дай волю, и они захлестнут его, как раньше во время лекций за кафедрой, он уже не сможет с собой совладать и выдаст себя с головой. «Что ты знаешь о молчунах! – ему хотелось крикнуть в лицо Извольскому – Нашелся умник будущее предсказывать. Таракан ученый! А сам сидит с невозмутимым лицом. Как будто его не касается!» Вместо этого он сглатывая от напряжения, как можно более небрежно спросил:

- Никак не пойму, Валериан Петрович. Вы с такой глубиной рассуждаете о нынешней ситуации, как при всем этом у вас хватает духу так спокойно говорить о том, что в городе будет заправлять Секта – сборище разбойников и убийц, которые по своему усмотрению казнят ни в чем не повинных граждан. Это же безумие какое-то! Вы сами хоть представляете, каковы будут последствия?

Извольский спокойно и прямо посмотрел на Кострова:

- Последствия, - повторил он задумчиво, - Последствия будут при любом варианте развития событий одинаковые. Кто-то будет кого-то убивать. Я же считаю, что это противостояние - не то состояние, в котором надо занимать чью-то сторону. Повторюсь, это неизбежность, и новая точка роста для общества. За ситуацией нужно просто наблюдать.

- Да как это, наблюдать? Как это возможно! – не выдержал Костров и руки его со столовыми приборами взметнулись над столом.

- Ну, представьте, например, что вы читаете книгу и следите за сюжетом, - предложил Извольский и лениво ковырнул в тарелке кружок салями.

- Не понимаю... - бормотал Костров, - Какая книга?.. Мир рушится. Правитель бежал. Секта по субботам отрубает головы… Как же можно... вот так...?

Серафима вдруг с сочувствием, какого он от нее не ожидал, сказала:

- Профессор, а ведь сейчас весь город живет, как вы выражаетесь «вот так».

Костров перевел на нее взгляд. Она продолжала:

- Подойдите и спросите любого на улице: ты поддерживаешь Секту или Правителя? И увидите, как он вместо ответа растеряно забегает глазами. Все они – она махнула рукой в сторону гостиной, за стенами которой, наверняка, не иссякала река горожан - на самом деле не знают, на чьей они стороне. Они ходят смотреть на казни, а вечерами, запершись по домам, читают и обсуждают «Листок». Такое уж сейчас время смутное…

Костров хотел было возразить, что время всегда одинаковое, а смутными могут быть только люди, но не стал. Он внезапно почувствовал, что весь накопившийся в нем протест растворился, как колючий кристаллик соли в теплой воде, и тело заполнила густая текучая пустота. Костров понял, что опьянел.

Он молча слушал, не разбирая слов, как переговариваются Серафима с Извольским. Извольский сидел сбоку стола и свет от свечей падал так, что овал его худого лица как тень луны расплывался в бликующем полумраке кухни, Серафимин же профиль, обращенный к нему, наоборот, сиял подобно оттиску на золотой десятирублевой монете. Удивительно знакомый профиль…Она произнесла вслух имя его листовки. Это было так приятно, как будто она погладила его по щеке. Ему даже захотелось улыбнуться, но он успел сдержать себя.

Серафима живо повернулась к нему, что-то сказала и покачала в воздухе пустым бокалом. Костров сделал неопределенное движение головой. Извольский начал было что-то возражать, но в итоге встал из-за стола и поплелся в прихожую.

- Если у Баха не будет, зайди к Горскому – у них всегда припасена бутылочка мальбека - кричала Серафима вдогонку - они закроются за полчаса до казни, как раз успеешь! И кулек карамели!

Извольский шумно прикрыл за собой дверь. Костров и Серафима остались одни.

- Он обожает меня, - улыбнулась Серафима и начала пальцами приглаживать волосы, вскинув локти к потолку, - ни в чем не может мне отказать. Кроме одного…

Она выдержала паузу, склонилась над столом, подавшись вперед к Кострову и громким шепотом сказала:

- Податься в молчуны!

- Как?.. – удивился Костров.

- Ну, вы же видели, какой он. Он конечно все правильно говорит, но я вот так не могу. Сидеть и просто ждать, когда кругом такое делается – потеря времени, да что там, это непозволительная роскошь!

Костров, все еще в прострации опьянения, смотрел на нее сквозь пронизанное светотенью пространство, открыто и неторопливо обводил взглядом каждую деталь ее лица и шеи, спускаясь сверху вниз туда, где отворот блузы приоткрывал заострившиеся ключицы, разделенные глубокой продолговатой ямочкой, чуть ниже которой на тонкой цепочке покачивался круглый золотой медальон.

- Непозволительная роскошь, - медленно повторил он.- И правда, что за блажь?

- И вы туда же? – Серафима сдвинула брови. – Мне по-вашему только крестиком вышивать? Пусть другие вышивают, желающих полно. Я чувствую, что создана для борьбы. Тайное общество, секретные задания, подпольная типография – все это для меня!

- Вы романтизируете, - разочарованно сказал Костров. Девица явно начиталась приключенческих романов.

- Вовсе нет! – она как кошка соскочила со стула, на который взобралась с ногами и устремилась в прихожую. – Подождите-ка!

Когда она вернулась, в руках у нее был сложенный вчетверо последний выпуск "Листка" и толстый блокнот в кожаном переплете.

- Вы это читали? - воскликнула она и шлепнула листовку на стол перед Костровым. - Это же потрясающе! Я в сумасшедшем восторге. Кто бы это ни писал, но это талант от бога, в каждом слове сила мысли - искра, разжигающая огонь. – В ее фиолетовых глазах плясали отблески от свеч. – Когда я попаду в молчуны, я сразу разыщу вот этого человека! У меня столько всего в голове... Вы не представляете! Вот тут – она взвесила блокнот на ладони – на сто выпусков вперед. Смотрите! – и пролистала исписанные кругленьким детским почерком страницы перед носом у Кострова.

Костров представил ее, такую, как сейчас, чуть разрумянившуюся от вина, со встрепанной прической и горящими глазами, склонившуюся над набором в густой подвальной полумгле, маленькие пальчики ловко складывают буквы в слова. Он почувствовал, что от ее прикосновений весь текст «Листка» обретет какой-то совершенно новый оттенок смысла.

- Ну скажите, профессор! – не отступала Серафима - У вас есть хоть один молчун под подозрением? Вы же преподаете, все про всех знаете! Вы можете сообщить ему, что я готова? Пусть меня вызовут!
- Это очень опасно, - сказал Костров.
- Ерунда! - Серафима упрямо мотнула головой и вдруг схватила Кострова за руку. - Ну профессор, ну миленький, ну вы же молчун, я по глазам вижу!.. Ну не бойтесь, тут все свои...Ну скажите, я права?
Костров не ответил.

- Ах, если бы только вы мне помогли, - Серафима легким схватила листок со стола и поцеловала его. - А дальше я не буду вас утруждать…Я сама найду его

- Уже нашли, - зачем-то сказал Костров и сразу почувствовал, что его бросило в пот.

Серафима опешила на несколько секунд, а потом залилась хохотом:

- Выы? Вот так удача! - она смеялась, закинув голову, и медальончик на шее подпрыгивал. - Значит … все еще проще … чем …я думала! – она роняла слова сквозь смех, не в силах успокоиться, но вдруг также резко посерьезнела. – Тогда вы должны взглянуть. - она протянула ему тетрадку. – Мне нужно знать, что вы думаете. Ведь скоро … а впрочем кто знает…я займу Ваше место…

- Скоро?.. - не понял Костров.

- Ну, когда вас разыщут... Думаю, все же это будет довольно скоро!

У Кострова поплыло перед глазами:

- Кто разыщет?

- Секта, конечно.

- Вы сектантка?
- Ну что вы, с ума сошли? - фыркнула она.
- Значит настучите, чтобы меня убрать? - Костров моментально протрезвел, - Тогда не видать вам типографии как собственных ушей. – глупо добавил он.

- Настучите? - возмутилась Серафима. – Да Вы сами на себя настучали. И вовсе никто не просил вас болтать. К тому же вы сами во всем признаетесь, когда вас поймают. И про типографию все расскажете, и меня порекомендуете.

- Я? Вы сдурели? С какой стати?

- Вот увидите, - улыбнулась Серафима.- Все будет в точности как я говорю.

- Да вы все же сектантка! О, черт! - вскричал Костров. От волнения лицо его побагровело, капли пота выступили на лбу.

- Эээ, да вы ничего не поняли, я вижу. Хотя это и неудивительно.

- Что я не понял?

Серафима испустила глубокий вздох, встала, вернулась на свое место, захватив по пути яблоко из вазы. Затем она снова забралась на стул с ногами и начала сосредоточенно очищать его от шкурки.

- Нет уж, объясните! - Костров вскочил и одним стремительным движением оказался около Серафимы, готовый вырвать нож из ее рук.

Серафима с презрительной брезгливостью подняла на него глаза:

- Ну что ж, объясню, - сказала она. – Хотя навряд ли все это вам понравится.

- Ну же?! - взревел Костров.

- Не нукайте на меня, - обиженно сказала. - Вы забыли, что вы в гостях?

Костров молча сжал кулаки. Злоба, которую анестезировало выпитое, снова словно опухоль набухла у него в груди и болезненно запульсировала.

- Так вот, - продолжила Серафима, - Валера говорил сегодня, что Секта и молчуны - две части одного целого. У них единое начало.

- И что из этого?

Серафима закатила глаза и слегка прихлопнула себя рукой по лбу.

- Правитель и Просветленный - это одно и то же.

- В каком смысле?

- В прямом, профессор, - начала злиться она, - Это одно и то же лицо.

- Какая глупость, - у Кострова вздулись вены на висках.

- Да нет же, это гениально, - без тени улыбки возразила Серафима. - Каким бы ни был итог этого противоборства - он все равно будет с победившими. А если оно не кончается - он в двойном выигрыше. Идеальный лидер идеального государства. Каждому дает то, что ему нужно.
- Что это за дичь? Откуда вы ее взяли? - негодовал Костров.

- Мы это вместе придумали.

Костров недоуменно уставился на Серафиму.

- Вместе с Правителем. Это мой папа, - она быстрым движением сняла с шеи медальон и перевернув обратной стороной протянула его Кострову. - А Валера мой брат. Тут он еще без усов, смешной, правда?

С фотографии на Кострова глядели трое: улыбающийся Правитель обнимал одной рукой Извольского – без усов тот выглядел очень молодо и немного глуповато, а другой – Серафиму, которой, казалось, на момент съемки было лет пятнадцать. Она была копией отца.

Под коленками у Кострова обмякло, и он начал плавно валиться на пол. В ушах звенело, перед глазами натянулась красная пелена, в горле комками грязной ваты застыл крик. Он не слышал, как в прихожей хлопнула дверь - Извольский вернулся из лавки.

- Валера! - крикнула Серафимы под самым его ухом, и сквозь толщу дурноты он разобрал в ее словах беспокойство - иди сюда скорей, профессору плохо. Ты подумай только, он признался, что печатает "Листок"! А ты на этого беднягу думал, с рыбьими глазами. Жалко, получается, его сейчас казнят просто так...

Тут же Костров увидел вплывший в его поле зрения бледный овал с подергивающимися черными шнурочками усов, ощутил на щеках прикосновение холодных как щупальцы пальцев, зажмурился и заорал. «Это все не может быть правдой. – повторял он себе - Сейчас я проснусь в своей постели, будет утро воскресенья, и я снова пойду в типографию. Скорее, скорее! Надо открыть глаза». Но не успел он разлепить скованные багровой пленкой, как в лицо ему плеснула струя холодной воды. Извольский тащил его с пола вверх, цепляя под локти. "Вставайте. Ну, вставайте же, - говорил он, - Как голова? Ударились? Ну как вы так, Аким Ильич… - и в голосе его слышалось что-то наподобие сочувствия. Костров кое-как встал, шатаясь и держась за стену, как пьяный вышел в прихожую.

«Может посидите еще? Выпьете чаю? Аким Ильич?» - спрашивал Извольский – «Вас качает…»

Костров молча толкнул входную дверь и вывалился на лестничную площадку.

"Ничего, все еще может наладится. - послышался голос Извольского в спину. - Когда-нибудь. "
Костров побежал. Запинаясь, он скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу, дико озираясь. Окрестности в темноте показались ему незнакомыми, и он ринулся вперед по улице, не разбирая дороги. Вывернув из-за очередного угла, он внезапно оказался у площади, которую окружала плотная стена из спин и голов. Он остановился и привычным движением начал нащупывать карман плаща, но тщетно – тот остался висеть в прихожей у Извольских. На площади раздалась барабанная дробь. Толпа зашевелилась, выросла, поднявшись на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее, и ахнула. Отрубленная голова покатилась по помосту.