Не люблю Кашпировского. У меня от него одни неприятности. И все потому, что народ знал, чем я занимаюсь по ночам.
Никто не любит ложиться спать. Когда тебе десять. Никто не любит, когда кому-то разрешают не спать после отбоя.
Мне разрешали. И во всем виноват Кашпировский.
В десять лет мама отправила меня одну в санаторий. Популярность Кашпировского и Чумака в это время достигла небывалых высот. Даже отъявленные скептики включали телевизор, чтобы посмотреть, как впадает в экстаз зал под гипнотической челкой Кашпировского, или на всякий случай ставили банку с водой поближе к экрану, когда по утрам там колдовал Чумак.
Кашпировского показывали по выходным (кажется). И всякий раз, как смена на выходные выпадала на милую, еще не старую тетю Любу, после отбоя у нас палате тихонечко открывалась дверь и к моей кровати на цыпочках подкрадывалась грузная медсестра.
"Тссс. Пора", - шептала она мне в одеяло, на ощупь находила мою руку и вытаскивала из постели.
На самом деле, можно было не шептаться. Никто не спал. Вся палата завистливо наблюдала, как меня тащат в коридор. И не просто в коридор. К телевизору!
Мы успевали к самому началу. Тетя Люба устраивалась поудобнее с чашкой чая в широком и глубоком кресле. Я, стесняясь до ужаса, садилась на краешек скамейки. Так и сидела до конца сеанса с онемевшей в неудобной позе попой.
Да ладно бы только попа. Жуть, как неловко было разочаровывать добрую тетю Любу. Когда Кашпировский начинал доводить зал до исступления, что так и хотелось плеснуть на экран святой воды, тетя Люба внимательно косилась в мою сторону, ожидая, когда же, наконец, на меня подействует магия, когда я впаду в неистовство или, на худой конец, начну вертеть головой, как все порядочные люди.
Вертеть головой меня совсем не тянуло. Пару раз я попыталась замычать, но сразу стало себя очень стыдно. Поэтому я продолжала, не двигаясь сидеть на краешке лавки и, стараясь ее мигать, покорно смотрела на экран.
Тетя Люба вздыхала, выключала телевизор и отводила меня обратно в палату. С нами понуро плелось ее разочарование.
Но еще сильнее она огорчалась по утрам. В конце смены, после сеанса Кашпировского, тетя Люба неизменно заглядывала к нам в палату и с надеждой приподнимала одеяло - вдруг я не совсем пропащий человек, и мое родимое пятно на лице за ночь все-таки исчезло.
Еще один печальный вздох, и тетя Люба уходила домой.
Я тогда очень злилась на свое пятно. Ну, что ему стоило чуть-чуть побелеть. Хотя бы ради тети Любы.