Глава первая
Часть четвертая
Так бывало частенько. Так бывало, когда являлись некие опекуны, некие шефы, комиссии всякие и даже те из редких людей, которые хотели быть папами и мамами кого-либо. Эти, за несколько дней до подобного события, тайком и смешно подглядывали за детьми в стекло двери, определяя свой выбор, — подглядывали такими глазами, какими смотрят, к примеру, когда выбирают из шкатулочки именно те пуговички, которые украсят платье — будущий наряд их жизни. Да непонятно только было, для чего именно ей вместе с остальными — «невыборными» детьми — нужно было всегда одинаково мыться, причёсываться, гладиться и убираться вокруг?
Но когда, бывало, рука старой сердобольной нянечки ложилась и на её головку, она порывисто прижималась к той руке щекой и... убегала прочь, чтобы не привлекать к себе жалость. А погодя, переждав где-либо той жалости угрозу себе, являлась обратно и бралась помогать всем всячески:
мела полы, цветы какие ни есть баловала уходом, возилась с малышнёй, подчиняя своим заботам — и всё молчком, и допоздна даже. И как-то не замечено было, чтобы она, Дашутка, во что-то играла и находила в том утеху, как остальные обитатели казённого дома, приютившего их на широких, натруженных плечах советской державы, натужно пытавшейся дать им похожее на счастье детство.
И было видно, что тянется она к жизни и любви в ней с особенной, наделённой природой, доброй силой, как тянется за жизнью к солнцу затерянная среди российских степей былинка, слабая и беззащитная в тени буйных, сорных трав и ласкающих глаз цветов. Избыток внутренней доброты и желание отдавать её, было столь в ней трогательно, что оставить без внимания такое оказывалось просто невозможным. Невольно рождались ответные порывы: кто приносил ей из дома лакомый кусочек, кто книжку либо иной подарочек пустяковый.
Вместе с тем, было замечено и странное явление, когда всякий пообщавшийся с ней по-доброму ощущал некое энергетическое вмешательство в себя, обретая успокоение, хорошее настроение и... даже избавление от головной или иной боли.
Старая нянечка, упросив заведующую, стала брать её на выходные дни к себе домой. Тайком окрестила в церкви, сама же став и Крестной матерью. А Крестным отцом приспособила такого же подержанного и битого жизнью родственника своего, — с большими усами, с орденами, полковника-фронтовика в отставке.
Внутреннее убранство церкви показалось сказочным дворцом. А батюшка тоже старенький, с пушистой седой бородкой, заметив глаза её и пристально всмотревшись в них, покачал головой как-то странно да взгляд свой отвёл от её взгляда, проговорив тихо и озадаченно:
— Странное дитяти — благостное, но особенное... — С тем и крестик надел...
... Нянечка была не простая, мудрая. У себя дома внушала, что в учёбе и в знаниях должна она быть сильнее и выше всех. Лишь только тогда такие, как она, в люди пробиваются, лишь тогда только и считаются с такими, как она...
Учила читать. Тайком и нехитрым молитвам учила — к Богу-отцу, к его Сыну Иисусу Христу и к его Матери — пресвятой деве Марии- богородице. Учила вязать и в ином рукодельничать. Ненавязчиво, исподволь, Учила понимать мир так, как понимала сама, как из века в век прививалось людям христианской культурой: укрепляла в вере Православной, поясняла чувства стыда и греха, милосердия и добродетели, духовности и покаяния.
Ещё учила, что в жизни есть власть людей над людьми другими, — терпящими эту власть и жизнь под их властью. А всякая людская власть над людьми только раздрай, гибель единения душ в государстве плодит. Но лишь любовь к Богу объединить народ и народы может — это сейчас консолидацией общества зовётся. Но ещё долго будет в людях такая неодинаковость, но ещё долго будут имеющие многое и имеющие малое... Этим всегда труднее. И ещё слышала от неё странное: что, мол, у каждого из нас есть две тётки неразлучные — Радость и Беда... От одной все смеются, от другой — слёзы льют, а разлучить их ещё никому не удавалось. И ещё говорила, что никто не умеет так плохо жить, как мы, русские, умеем. Поэтому, наставляла нянька, с уютным именем Домнушка, нужно быть сильной, стойко переносить всякую бытовую дребедень и даже из поражений уметь черпать новые силы. «Нет расчёта унывать, чему быть — не миновать» — говорила частенько. С тем заставляла заниматься гимнастикой с подаренными Крестным отцом маленькими гантельками, да холодной водой обливаться заставляла, — до самой той поры, пока эти занятия стали нормой и стали даже удовольствие доставлять. Ко всему этому, внушалось Домнушкой, владеть нужно и такими качествами духа: копить ум знаниями, гнать прочь уныние, — ибо уныние есть грех, — быть милосердной и добродетельной, но уметь дать сдачи обидчику, уметь прощать, уметь ждать. А ко всему этому, как-то уж очень-очень осторожненько и мягко, Домнушка добавляла, будто щадящие готовя к очевидному, что ещё нужно уметь легко и стоически переживать ту любовь к будущему мужчине в судьбе, которая может оказаться любовью безответной.