Подобравшаяся группа по-своему пародировала команду «Испаньолы» — Сороковская и Довбуш были своими, а остальных — Флексу и сестёр-погодок Олю Щербу и Юлю Щербу подтянула Гримченко — новая знакомая, работавшая поваром в кафе «Перископ» – том, что отхватило целиком второй этаж речного вокзала.
Её, спящую на верхней боковой и посвистывающую, Галайкин прозвал «голимая соль». В тот единствнный раз, когда они виделись, Гримченко повторяла это словосочетание едва ли не каждую минуту: по поводу рыбы и сала на Крытом, технологичек на работе, борща свекрови, зраз сменщицы, какого-то привозного средства для ванн, кожи на море. И в качестве просто ругательства: «Клиент, конечно, попёр — но, блин, сплошняком голимая соль».
Полкой ниже посапывала Флекса. «В девичестве, — пояснила Гримченко, — она была Жилкиной, и сперва даже взяла двойную фамилию: Жилкина-Флекса. Но продержалась с ней всего пару месяцев. Как только дурочку не подкалывали: Мишкина каша, Филькина грамота... Кто-то предложил и вовсе перевернуть фамилию: мол-де, Флекса-Жилкина покруче будет чем Джек Восьмеркин, и имени не надо!»
Если на кого и засматривался Галайкин из всей их бригады, так это на неё. Внешне Флекса была похожа на циркачку из «Стреляй!» Широкий рот зигзагом-альбатросом (по собственному определению), густые всегда-путаные волосы и серо-голубые, с девчоночьим сиянием глаза. В школе, почему-то решил Галайкин, была оторвой. Когда Флекса улыбалась, он неизменно принимал это на свой счёт и, вдобавок, расценивал, как намек-предложение. Будто та подкрепляла улыбку чем-то более откровенным — медленно облизывала губы или подмигивала, улучив момент, едва Галайчиха отвернётся.
Самые младшие участницы экспедиции — сёстры-погодки Юля Щерба и Оля Щерба (одна семьдесят пятого гэ-эр, другая — семьдесят шестого), — спали через стенку: тихие и незаметные, что днём, что ночью. За неполную неделю знакомства они сделались главными фаворитками Галайкиной. Ещё бы, нет: смотрели на неё, как филипки на Льва Толстого — и слушали, внимали, слушали: о бабах и курицах, о дураках и ножах, о мужиках и огурцах. И, конечно же, о происках Лисиченковой, которая в итоге обязательно «обламывалась», «сливалась» и «лоховалась».
Временами эти монологи жены жутко бесили Галайкина. Например, в тот вечер, когда она принялась философствовать об их тогда ещё только предстоящей поездке — «теперь и я в челноки записалась», — Галайкин не выдержал и проворчал: «В торгаши ты записалась, и меня заодно к ним, даже не спрашивая!» Получилось, очень громко. «Слышь, деловой! — крикнула с кухни Галайчиха. — На свои институтские предлагаешь что ли пожировать?»
Сами сёстры не рассказывали почти ничего. Разве, что старшая проговорилась, что мечтает уехать куда-нибудь на пэ-эм-жэ — «да хоть бы и в Варшаву», но обязательно с нашенским мужем. А младшая возразила, что, наоборот, лучше дома, но исключительно с импортным супругом, пусть он даже «произведено в България» или «wykonane w Polsce».
Перед тем, как забраться на полку, Юля засмеялась — тихо-тихо, будто кругом все уже спали, и подмигнула Оле: «Как в нашей детской — полезу я наверх».
Напротив Щерб, на нижней, спала Сороковская — друг жилплощади Галайкиных и самая частая гостья. Иногда, казалось, что она и впрямь приходила не к ним, а в их квартиру — и не окажись хозяев на месте, особо и не растроится. Или хуже: попросту не заметит их отстутствия: поставит чайник, нароет что-нибудь в холодильнике, включит «ящик» в зале, выкрутив звук почти на полную, как любила Галайкина — чтобы у плиты было слышно.
Провожать Сороковскую на вокзал приехал её новый ухажёр — крепыш в застёгнутом под горло спортивном костюме с приколотым слева на груди значком перворазрядника. Взгляд у него был печальней некуда — впору деньги зарабатывать плакальщиком на похоронах. Обычно качки не способны на такие эмоции — в том числе и актёры, которым вроде по призванию положено: скривят удивлённую физиономию, потрут пальцами очи (горе мне беда) и всё — finita la tragedia.
— Коля, — представился он, поставив на перрон баулы.
— Грустные глаза, — хмыкнула Галайчиха.
Она цеплялась к нему и Сороковской до самого отправления. Наиграно умилялась: «Cтрасти, как в индийском театре!» — когда те целовались (по-школьному сдержанно). Смеялась: «Санта-барбары!» — когда шептались понятно о чём. Строго грозила: «Не забывай чистить на ночь зубы, мамочка скоро вернётся», — когда Сороковская говорила про кактус на подоконнике и не-больше-половинки-в-день кота.
Будто бы сама не так провожала мужа в Польшу четыре года назад: сверхранним утром или глубочайшей ночью — в 4:30 с пустыря за «панельной змейкой», который по выходным превращался в автоплощадку. И спустя месяца полтора — во вторую одиссею — снова к ляхам, снова оттуда же — правда, в куда более гуманное время — в шесть или семь вечера.
Или Галайкина застыдилась тех своих переживаний и решила расправиться с ними самым грубым, но простым и эффективным способом — обстёбывая-высмеивая?
«Женское царство», — вздохнул Галайкин. В голове проскочило Лисеченковское: «Среди баб один не-баб». И чья-то добавка: «Евнух-раб», вызвавшая дружный хохот. Неприятное воспоминание заставило сморщиться и растормошило его окончательно — мысли запрыгали, как теннисный мячик, когда играешь против стенки: туф-тоф, туф-тоф, flip-flop, flip-flop. Громче и громче, быстрее и быстрее — пока в пику всяким нафталиновым «измам» (борьбам-единствам и единоборствам) все «думки» не превратились в «анти-думки». Неизвестно откуда взявшиеся и, главное, непонятно к чему, вспыхивали в пустоте странные мантры или заговоры: «в рояле шпроты», «час звихнувся», «полураспалась связь времён».
И вновь Галайкину пришлось выдёргивать себя из теперь уже сна на яву. Он поморгал, почухал веки и решил, что самое время сходить покурить.
Подписывайтесь, комментируйте, ставьте лайки и скачивайте мои книги на ЛитРес и Ridero.