Я открыл глаза и с сожалением обнаружил над головою всё тот же потрескавшийся серый потолок. А это означало только одно — я жив. Хотя как может умереть тот, кто уже находится в аду? Это просто бессмысленно. Интересно, сколько я проспал? День? Два? А может и всего несколько часов?
Я попытался встать и тут же обрушился на пол из-за резкого скачка давления внутри черепной коробки. Голову разрывало на части, а всё тело безжалостно трясло. Я решил действовать аккуратней и плавно присел, уцепившись за шкаф, стоящий рядом с матрасом, в центре помещения. По всей видимости, мы хотели его куда-то перенести, но появились дела поважнее, и всё так и осталось стоять, закостенев в переходной форме.
Атмосфера в комнате напоминала кадры из фильмов про заброшенные города. Расположение вещей символизировало о полном отсутствии жизни в этом месте. Как будто начались бомбежка или землетрясение, и после того, как в суматохе всё-таки были найдены нужные документы, все разумные существа покинули это место от греха подальше. На полу стопками стояли книги и коробки с вещами, повсюду валялась посуда и прочие кухонные принадлежности. Кучи одежды лежали на столе, а к окну было попросту не пробраться.
Года полтора назад я начал делать ремонт, а здесь спонтанно организовался некий склад, до тех пор, пока остальная часть квартиры примет законченный благородный вид. Но что-то пошло не так, и, поскольку нет ничего более постоянного, чем временное, мне с легкостью удалось адаптироваться и к этим, казалось бы, непригодным для проживания условиям. Деньги, взятые в кредит на улучшение декораций, давно кончились, жена от меня в ужасе убежала, и поэтому внешняя обстановка соответствовала моему внутреннему миру на данный момент, гармонично завершая картину полнейшей разрухи. Я давненько принял окончательное решение умереть и думал, что родственники разберутся тут сами без меня, выкинут накопившийся хлам, сделают ремонт и перелистнут, а может, даже и вырвут с корнями эту явно лишнюю страницу семейной истории.
Наконец, я поднялся на ноги и согнулся пополам, не решаясь принять вертикального положения. Челюсти жутко ныли, и в горле всё настолько пересохло, что, казалось, я ощущал отвратительный вкус желудочного сока вперемешку с какой-то кислотой во рту.
Я всё-таки, превозмогая себя, медленно выпрямился и, пошатываясь, направился в ванную комнату. Кран зарычал, и из него уверенно полилась струя спасительной влаги. Что может быть вкуснее хлорированной воды после ночи тотального самоуничтожения? Я взглянул на своё отражение в зеркале и в очередной раз ужаснулся. На меня смотрел бледный уставший зомби с шелушащейся кожей и впалыми глазами, белки которых были сплошь усеяны красной паутинкой потрескавшихся капилляров. Я плеснул на эту мерзкую рожу порцию холодной воды, но это лишь искривило её ещё сильнее. Да, Витенька, прошли твои лучшие годы. Дальше только страдание, забвение и мучительная смерть.
Холодный душ явно пошёл бы мне на пользу, но вся ванна была уставлена горами грязной посуды. Я попытался почистить зубы, но от вкуса зубной пасты чуть не вырвало. Надо было срочно курить, и я немедленно направился исследовать мой заброшенный замок на наличие в нём приведений. Как ни странно, никого не было. Я подошёл к компу, на экранах которого бесконечно изощрялся Milkdrop под какой-то весьма глитчевый IDM, виляя причудливыми изгибами графики. Я убрал его с глаз долой и обнаружил, что в нашем часовом поясе 15:32 того же дня, когда я отправлялся в очередной последний путь. Следом нырнул в выдвижной ящик и выудил из-под кипы тетрадей маленький кусочек мягкого, чёрного спасительного вещества, заведомо припрятанного мною же вчерашним утром. Больше никаких лекарств обнаружено не было. Даже пустой зип из-под фена куда-то загадочно исчез, хотя я точно помнил, что с него можно было нашуршать маленькую дорожку. Ну да и бог с ним, так даже и лучше.