"Картина - не слово. Она дает одну минуту, и в этой минуте должно быть все, а нет - нет картины".
Это слова Николая Ге, чья "Голгофа" (1893) перед вами. И в ней, кажется, ЕСТЬ ВСЕ.
Все, кроме креста. Который, в общем-то, совсем и не нужен, ибо есть все остальное и даже больше.
Последние дни земной жизни Спасителя (страсти Христовы) стали центральной темой в позднем творчестве Ге и это чудо чудесное, работы, которые ставят художника на порядок выше всех остальных русских живописцев, потому что это ну просто невозможно вообразить в русской живописи конца XIX века, более того, в русской живописи Передвижника.
И, конечно, ни одна из его работ "страстного цикла" не нашла одобрения или понимания у современников. Но Ге было, в общем-то, без разницы: он никогда не старался вписаться во вкусы широкой публики (по этой причине он очень редко работал на заказ).
И всю жизнь он стремился писать Христа, "который живёт в его душе", "но плоть моя немощна, поэтому пишу портреты". И так было до 60 лет. А потом случился цикл, который стал настоящим откровением и который, конечно, завершился "Распятием".
Но пока лишь путь к нему. Даже уже не столько путь, сколько ОЖИДАНИЕ мучительной казни.
И все ТРОЕ В УЖАСЕ. И все трое стоят там, НА КРАЮ МИРА, ЖИЗНИ (и, одновременно, посредине него) и ЖДУТ.
И здесь, в этой нарочитой эскизности, в этих хаотичных мазках, свободно нарушающих контуры вещей, в этой резкости и нервности кисти, в диссонирующих сочетаниях цветов, в терзающей глаз "грязи" фона, в мучительно-безрадостной палитре с преобладанием оттенков ржавчины есть все, что нужно, а более и сказать то нечего.
И эта, срезанная рамой, рука легионера, властно указывающая на Него - в этой руке гул кричащей толпы, неистово требующей "Распни, распни Его!"
И Он, такой мучительно истерзанный МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК (подчёркнуто ниже разбойников, стоящих около Него) совсем даже и не отличается от них, но так отличается.
Он, который БЕСШУМНО КРИЧИТ, вопрошая Отца Своего: "Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?.."
Он, в котором сконцентрировалась вся боль мира, все грехи человечества (в том числе и грехи этих двух других, стоящих по обе стороны от Него).
И эта НЕПОМЕРНАЯ НОША гораздо важнее креста, ибо она И ЕСТЬ КРЕСТ.
А надежды здесь, в общем-то, уже совсем нет, как ее не может быть, когда тебя оставили.
И этот момент БОГООСТАВЛЕННОСТИ, который в Евангелие есть миг и не отменяет воскресения, становится ПОСЛЕДНЕЙ ПРАВДОЙ.
И всем троим СТРАШНО. И все трое душевно истерзаны (каждый по своему). И все трое в отчаянии - в глубоком, очень человеческом отчаянии.
И у каждого из них СВОЯ Голгофа.
Вернее не так. У КАЖДОГО ИЗ НАС СВОЯ Голгофа.
И, кажется, здесь совсем кстати князь Мышкин, который глядя на "Мертвого Христа" Гольбейна сказал: "Да от этой картины у иного вера может пропасть!".
Но все-таки, думается, не может. Потому что картина очень ПРО ВЕРУ. Такую настоящую, лишённую догматики, веру.
И про человека. Точнее ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА. Ибо Ге изобразил не конкретный эпизод Священной Истории, а саму ТРАГЕДИЮ человечества, весь неприкрытый, несолганный УЖАС.
И написать такое можно было только на пороге жизни, как стоят на этом краю те трое, которые так громко, но так беззвучно кричат.
А крест, он, в общем-то, здесь есть (точнее их два, но нас интересует первый) - там, чуть позади тех троих, смутные очертания которого отмечены плотными тенями. Его уже водрузили. Все готово. Приказ отдан.
И этот миг, который остался этим троим есть последний миг жизни - минуты, когда человек переживает весь свой путь заново.