Я всегда очень любила этот остров. Хотя на тот момент была там за один приезд не больше недели, а в сумме, может, и месяц не набежит. Это кажется ничтожно маленьким сроком, но столько всего тут было, столько всего происходило, столько воспоминаний, как будто мы с Ольхоном знакомы сто лет.
Есть такие места, в которые приезжаешь и хочешь остаться. Нет, не навсегда, хотя никто не может ни о чем зарекаться, но на более продолжительное время, на месяц и больше, хочется остановить круговорот событий и просто пожить в таком месте и не чувствовать себя туристом, наладить скромный быт, найти любимое кафе и магазин. Завести привычки, связанные только с этим местом и твоей жизнью в нем.
Так было у меня в Крыму, я мечтала пожить хотя бы месяц на полуострове, а в прошлом году получилось даже два. Так было в Дрездене, правда, всего две недели. Учеба, покупки и даже температура под сорок при жаре в тридцать. Все эти события формируют обычную нашу жизнь, и иногда хочется этой обычной жизни в месте, которое кажется тебе необычным. Кажется особенным и волшебным. Хочется проникнуть внутрь этого мира, стать своей, почувствовать себя местной, узнать секреты. Хочется понять и почувствовать это место изнутри.
Все складывается, как всегда, одновременно спонтанно и закономерно. В очередной раз благодарю Байкал за все, что он мне подарил. И за это лето. Мое третье лето на Байкале, мое первое лето на острове.
день 7
Неделя пролетела как высокоскоростной японский поезд, оставив противоречивое чувство слишком быстрой смены событий и состояний и одновременно ощущение медленного, размеренного течения летней Ольхонской жизни. Я так погрузилась в эту островную действительность, отличную от всего того, что осталось на материке, что некогда писать, некогда смотреть интернет, некогда много думать. И, знаете, иногда это даже очень полезно.
На днях в Малом море встретили стаю нерп. Да, именно стаю. Ничего подобного раньше никто не видел — даже наш капитан Пётр, которого я про себя зову Хемингуэй и который ходит по Морю куда больше моего. Их было десятка два, а то и больше. Чёрные, блестящие и жирные тела самых счастливых тюленей планеты, ставших не так давно финальным звеном байкальской пищевой цепи, высовывались из шёлковой поверхности воды с обеих сторон нашего корабля.
Иногда случалось это слишком близко, и тогда нерпа, удивлённая неожиданному знакомству, быстро ныряла обратно, оставляя за собой фонтан брызг и большие круги на воде. Их бесконечная суета, вдох-выдох, движение вверх-вниз, не остановили меня от подсчёта — 18 чёрных комочков прыгали на воде одновременно. То голова вынырнет, то спина.
Мы шли мимо стаи тихим ходом, осторожно, как по клубничной грядке. В таком количестве нерп можно увидеть только на некоторых удалённых от людей скалистых островах и камнях, где они любят греться на солнце. Но чтобы увидеть так много тюленей в воде — это редко и это для меня это в первый раз.
Многое происходит впервые, и эти впечатления растягивают хронологию реальности. Каждый день под ногами изумрудная бездна моря, стрекочущая степь, курильский чай, красные лилии-саранки и водянистые кактусы горноколоссников. Над головой бесшумно парят парами коршуны, волосы путает постоянный верховик, а сегодня вдруг теплом задула горная. Карманы забиты обломками мраморов, белых снаружи и розовых внутри, которые напоминают мне армянскую бастурму с армавирского рынка.
день 12
Хожу по степям и кормлю пытливых исследователей Байкала шишкоягодами эфедры и лепестками суккулентов, в которых, по словам знакомого Ольхонского ботаника, есть витамин С, узнаю в степи эндемичные и не очень травы, различаю веронику, гониолимон и астрагал, наблюдаю цветение оранжевых маков на мраморной гальке и каждый день пополняю фотогербарий. Туристы-биологи из Москвы, изъездившие всю страну и полмира, восхищались сегодня байкальским разнотравьем, удивлялись разнообразию видов и обилию эндемиков. «Такого больше нигде нет!»
На просторах мыса Зундук сочным зелёным ковром раскинулась огромная лужайка, на ней пасутся лошади, коровы и пушистые яки, завезённые из Монголии, где наши соседи делают из их шерсти потрясающие тёплые вещи. Коровы всегда почему-то защищают яков, окружают их и прячут от глаз любопытных. Отдельно от рогатых пасутся лошади, среди которых только одна белая. Худые и неуклюжие жеребята гоняют друг друга по лужайке, перебирая тонкими, но грациозными ножками. С берега любуемся беззаботными животными, в каждом движении которых так много свободы и красоты.
Волшебная зелёная долина Зундука, окружённая голыми белыми горами с кудрявыми скальными выступами, за что и прозвана одна из них «гривой», привлекает внимание издалека, когда с борта корабля в разрезе непроходимого массива вдруг открывается сочная озёрная пойма, залитая водой лишь на четверть, но вся настолько напитанная влагой, что ярко-зелёным контрастом бьет в противовес сухой степи. Это байкальский сор, залив, отделённый от Моря галечной косой, как солёный черноморский лиман. Неглубокий сор позволяет себе хорошо прогреваться и в одном из них, в озере Зама, где жёлтые бутоны кувшинок методично дрейфуют на синей ряби, был открыт купальный сезон.
На Зундуке русло крохотной горной реки, разливающейся по весне в несколько рукавов, окружено реликтовыми лиственницами, чьи мягкие кислые иголочки я иногда жую по дороге. Прохладный прибрежный родник пускает по телу ионы серебра и увеличивает резкость в глазах, стоит лишь умыться студёной водой, а из-под ног вылетают кобылки, наполняя степь характерным стрекотом...
день 17
Утро. Иногда качает на суше, дома на кровати, под которой имеется в виду скинутый на пол матрас, качает, стоит лишь на секунду закрыть глаза и забыться. Мир начинает плыть и уходить из-под ног, как тогда, когда я впервые испугалась качки на борту у Хемингуэя.
Вечер. Разразился ливень, такой силы, что хлипкая крыша старого деревенского дома все-таки не выдержала и дала течь. Огромные капли разливались на иссушенные огороды, на густую шерсть черно-белых баранов, на сухие песчаные улицы, на загоревшие тела, на забродившие под солнцем мысли. Розовые молнии стежками сшивали бледно-голубое вечернее небо — сначала на юге, где-то вдали, а потом над самой головой вблизи поселкового болота на улице Ленина, где иркутянка Оксана, оставшись в грозу без света, безжалостно обрезала мои выгоревшие на байкальском солнце волосы. Это у вас амбре? Нет, это от природы. Оглушающие раскаты грома прерывали любые ненужные разговоры, откладывали на потом бытовые споры и проблемы. Сегодня вечером надо просто смотреть и слушать. И наполнять ведра бесплатной водой.
День. На Ольхоне появились комары и меланхолия, ноги искусаны, а глаза на мокром месте от Марусиных рассказов про любовь. Она продаёт экскурсии через квадратное окошко киоска, широко расставив загорелые ноги. Это видно только мне изнутри. Я думала, что так она ловит поток энергии из-под земли, раскрыв какую-нибудь специальную чакру (мне казалось, что это вполне в её стиле), но на самом деле в киоске просто сломанный пол и, только расставив широко ноги, Маруся в него не проваливается. Она объясняет мне про шумовые частоты, жизненные уроки и взаимосвязи. Мы на Ольхоне, и все это определённо того стоит.
Ночь. Тошнота и качка, меланхолия и усталость, гром и ливень, жара и комары. Не должно быть лета без зимы, счастья без страдания, результата без усилий, дружбы и любви без понятия и принятия человеческой сущности. Проблемы, заботы, встречи, радости, минуты спокойствия и часы тревоги. Жизнь как езда на уазике по несуществующим Ольхонским дорогам, бьешься головой о потолок, пытаясь сосредоточиться на том, что вне. Болтаешься из стороны в сторону и чувствуешь, что живешь.
день 19
«Прохлада, тишина и уединение — эти вещи в будущем будут цениться дороже золота. На перенаселенной, перегретой и шумной планете моя лесная хижина является раем».
Швейцарская шаманка рассказывала мне об энергетике Зундука, которая ощущается острее и сильнее, чем потасканная и затоптанная энергетика Хобоя, не говоря уже о Шаманке. Вивьен не боялась промокнуть под ливнем и попасть в грозу, она не боялась холодных переправ через реки и купания в Байкале. Мы были рождены мокрыми, а альпийские реки не теплее сибирских. Она шаман-лекарь. Её призвание — первая причина прибытия на Ольхон, землю шаманизма. Вторая причина — Сильвен Тессон. Это имя мне уже хорошо знакомо и на Ольхоне я слышу его уже не в первый раз. Пару дней назад с молодым Венсаном Касселем из Парижа мы обсуждали фильм «180 дней одиночества», засмотренный до дыр два года назад, а теперь вдохновлённая Вивьен рассказывала о книге «В лесах Сибири». Многие европейцы потянулись на Байкал вслед за Тессоном, прожившим полгода на берегу самого большого в мире катка в бывшей избушке советских геологов.
«Искушение стать отшельником всегда идет по неизменному циклу. Сначала надо заиметь изжогу от современной городской жизни, чтобы начать тосковать по дымящейся трубе избушки на лесной поляне. И лишь когда не можешь больше двигаться в жиру конформизма, когда сало комфорта заключает тебя в оболочку, ты созрел для зова тайги».
На Ольхоне не станешь отшельником, слишком сильно пульсирует поселковая жизнь, а уйдёшь в леса — станешь нарушителем границ нацпарка, закрывших с начала лета весь лесной массив и восточный берег. Но ты можешь прожить на острове три недели и рискнуть почувствовать себя как дома.
* * *
Один турист снимал на китайский планшет виды Шаманки от самого его подножья, куда я никогда не хожу. Он показал мне видео днём позже. Картинка сбивалась и теряла цвет, превращаясь в черно-белое кино, в котором громкими и протяжными грудными вздохами, от которых по коже пробегала холодная дрожь, разговаривали духи. Каждый раз при повороте камеры на одно и то же место, дух зловеще вздыхал и скала становилась черно-белой. Может, конечно, все дело китайском планшете...
день 24
Люблю летние утра за их свежесть, тишину и спокойствие. Утром даже чайки-хохотуньи ведут себя тише обычного, сидят умиротворено на уличных столбах.
Гриша, хозяйский сын, по утрам в седьмом часу выходит на загон, где пасутся его овечки и козочка, пьёт с ними кофе, ходит по траве, держа в руках кружку и осматривая владения. Это первое, что я вижу утром, открывая расшатанную дверь сеней своего старого деревенского дома — небо и загон с животными. Небо сегодня серое, немного петербургское. Ольга Петровна радуется: «Хоть маленько посвежее будет». Прогноз погоды обманывает всех, показывая 18 градусов, он не берет в расчёт сверхактивное байкальское солнце, которое, если выйдет из-за туч, днём прогреет воздух до тридцати. По традиции, уходя на работу, я беру с собой дождевик и мажу лицо солнцезащитным кремом. Сверху куртка, внизу купальник. Все пригодится в течение одного байкальского дня.
Олег, сдающий в прокат велосипеды, каждое утро приезжает с женой на Бурхан. Они оставляют велосипеды у беседок, где я жду своих туристов, и бегают вверх-вниз по холмам, делают утреннюю зарядку. Потом возвращаются к беседкам, тяжело вздыхая, и мы обязательно желаем друг другу доброго утра.
Со стороны Байкала в это время уже тянутся жаворонки с полотенцами на плечах, они ещё до завтрака успели искупаться в прохладной байкальской воде и теперь вытряхивают из сандалий налипший на мокрые пятки песок.
Сегодня небо затянуто, но на улице хорошо. Завтракаю на улице, впитывая воздух. Люблю запах летнего утра, в котором ещё нет никаких примесей, в котором нет никаких событий и эмоций. Вся деревня спит, только издалека и изредка раздаются насмешки хохотуньи, утренний клич соседского петуха, который, согласно бурятской легенде, когда-то отдал свой красивый хвост павлину и теперь каждое утро просит вернуть. Где-то над церковью, от которой в Хужирском ландшафте моему взгляду доступен только крест на куполе, парит коршун. Ещё ни разу не видела коршунов над поселком, обычно это бывает только в степи. Такова магия летнего утра, тихого и прохладного. В это время ты один на один с миром. В это время больше всего хочется этот мир созерцать и изучать.
день 28
Второй день солнце не вылезает из-под одеяла облаков, а дождь успел наполнить все лишние бочки. Степь отцветает и не пестрит многоголосием, на Море задул юго-запад, и сегодня нас изрядно покачало. На Зундуке белые обрывки облаков цеплялись за тёплые розовые скалы, на которых ребята-йоги вставали в ширшасану. Давление растёт и есть надежда, что ветер с Приморского хребта не принесёт ещё больше осадков. Два дня подряд не видеть солнца оказалось тяжело и тоскливо, постоянно хочется есть и спать, ещё и устаёшь почему-то больше обычного. Вспоминаю Петербург, ёжась в спальнике. К хорошему быстро привыкаешь. Солнце, вернись!
день, когда запахло дымом
Скрипучая дверь дома отворяется сама, стоит лишь снять замок, и в тот момент, пока она плывет в пространстве, я закрываю глаза и делаю первый и самый важный глоток свежего утреннего воздуха. Сегодня все затянуто серым туманом, что вчера вечером дрейфовал перистыми кусками вдоль хребта напротив, а в воздухе стоит запах только что затопленной соседской бани.
Не сразу все сложилось один к одному, потребовалось несколько раз выйти из дома и снова зайти, чтобы понять и принять. Это не туман, а дым. И соседи не топили свою баню, это запах горящих лесов Сибири, это запах умирающей тайги, это запах катастрофы планетарного масштаба.
За весь день несколько раз мне откровенно хотелось плакать — от обиды и бессилия, несколько раз хотелось блевать — от качки на волнах шквального северо-запада, принёсшего этот густой смог, и от отсутствия свежего воздуха, невозможности нормально дышать. Несколько раз хотелось уйти с головой под воду и научиться дышать несуществующими жабрами, хотелось даже просто перестать вдыхать совсем, лишь бы больше не чувствовать этот злой дым, комком застревающий в лёгких.
«Здесь мы обычно видим панораму острова Ольхон, а напротив — вид на галечную косу, разделяющую озеро Зама и Байкал». Озирались по сторонам, представляя бирюзовые просторы Моря, синие силуэты высоких гор, рыжие скалы, зелено-жёлтую степь, где зацветает полынь. Реальность поглощал плотный слой смога, а солнце болталось в однотонном дымном небе как упущенный неловкой детской ручонкой воздушный шарик. Выпуклый и ядовито-оранжевый круг беспомощно болтается над головой, сейчас на него можно спокойно смотреть и не щуриться, ведь его свет не может пробиться сквозь плотную завесу дыма. Оранжевые отсветы ловлю на набегающей волне, вода кажется огненной, искрящейся. Долго фиксирую взгляд на одной точке, успокаивая вестибулярный аппарат, и вижу, как в этих огненных волнах горит тайга, как умирает все живое. Вижу галлюцинации, так плохо от воздуха мне ещё никогда не бывало.
Вдруг ближе к берегу Ольхона на одном коротком участке продул юго-запад и буквально на несколько минут неописуемого счастья, от которого закружилась голова, дым исчез и запахло Байкалом. Знаете, свежий аромат Моря — это волшебство, это что-то непередаваемое и не поддающееся сравнениям и аллегориям, это чистая энергия и сила, проникающая во все твои поры и капилляры с каждым длинным и жадным вдохом. И знаете, почувствовать запах Байкала после целого дня в дымовой завесе, это как заново родиться, излечиться, помолодеть и влюбиться одновременно. Это восторг и эйфория, смешанные все же с горьким осознанием того, что все это мы можем потерять.
день, когда вернулось небо
Утром все было ещё хуже, чем накануне. Хозяйское картофельное поле тонуло в тумане, видимость — не дальше своего носа. Над Байкалом нависли белые сырые облака, а небо и горизонты погрязли в жёлто-сером дыму. Из-за невозможности заметить нас вовремя, большие чёрные бакланы взлетали с поверхности воды совсем рядом с катером, что редко бывает в ясную и солнечную погоду. Наше движение в этом тумане походило на прогулку в густых джунглях, мы невольно тревожили затаившихся среди воображаемых кустов птиц, отчего те молниеносно взлетали в монотонное небо.
А потом все изменилось. То ли от того, что шаман постарался, то ли от того, что наши девочки тщательно побурханили на мысу Хобой, то ли где-то там на невидимом севере действительно начали тушить пожары. Нежный южный ветер просто не справился бы со всем этим один.
Внезапно около скал, на расстоянии менее десяти метров от нашего катера из воды выглянула голова нерпы. Так близко в этом сезоне я её ещё не видела. Голова какое-то время изучала нас, позволив нам, в свою очередь, разглядеть её усы и очаровательные чёрные глаза, потом повернулась в профиль, ещё немного подрейфовала в воде, совершенно не опасаясь и не волнуясь по поводу двадцати пяти любопытных человеческих фигур на борту большой шумной машины, и нырнула в шёлковую глубину.
И вот оно. Голубое небо над головой. Солнце выбралось из-под дымовой завесы, перестало напоминать воздушный шарик и начало посылать на наши лица ультрафиолет. Кто-то зажег свет, включил цвета, настроил яркость, вернул жизнь.
Июль закончился, целый месяц на острове позади. Я усвоила много уроков, узнала уйму нового и сделала очень важные выводы. Встречаю август преисполненная благодарности. За то, что могу ходить и за то, что над головой голубое небо. Такие простые и важные вещи даны многим, но мы не всегда ценим это. Только когда вдруг не можешь поднять ногу и ходишь хромая, когда гуглишь, что такое ишиас, когда сутками не видишь солнца и когда приходится дышать дымом, понимаешь, какое это счастье просто быть здоровым, иметь возможность ходить и видеть голубое небо.
день 46
Скучаю по палатке, тишине и безлюдью. Наверно именно от этого во время вынужденной больничной командировки в большой город, где шум трамваев будит по утрам, ноги привели в книжный, а руки взяли антироман про отшельника и биографию Макэндлесса. Все это было ещё неделю назад молниеносно проглочено. Супербродяга, Кракауэр, Крис Найт, Генри Торо, Лев Николаевич и Сильвен Тессон танцуют одухотворённый ёхор-хоровод в моей голове, когда после плотной рабочей недели и повторяющихся рассказов про Байкал, наступил долгожданный выходной.
Горы, тем временем, снова укутались в голубоватую дымку, Малое море вчера продуло с севера. Эффект карандашного рисунка растушевался неопытной ладошкой художника, все вернулось на свои привычные места. Солнце изо всех пытается убедить, что лето продолжается, сжигает нос, но ветер не обманывает, он несёт осень и её я чувствую всем телом. Рано темнеет и поздно светает, ночью хочется топить печь. Иногда вырывается пар изо рта, а соседская ольха громко шелестит, совсем по-осеннему. Больше всего хочется сейчас собрать рюкзак, взять палатку и уйти в лес.
* * *
«Открылось ли Найту в лесу что-то жизненно важное? Я спрашивал его абсолютно серьёзно. Истина, которая могла бы хоть немного прояснить кажущуюся хаотичность и бессмысленность всего происходящего в жизни, всегда волновала меня. <...> Он сидел тихо, то ли в задумчивости, то ли просто не желая говорить — по нему трудно было сказать. Все выглядело так, словно великий мудрец сейчас раскроет мне смысл жизни.
«Жизненно важен хороший сон», — сказал он. После чего его лицо приняло такое выражение, что стало ясно — больше он ничего не скажет».
день 53
Первый раз за лето просто легла и лежала на пляже. Целых двадцать пять минут. Подложила под голову рюкзак, ноги раскинула на россыпи мелких прозрачных кальцитов-карамелек, взгляд устремила в приятную байкальскую синеву, которая в этом заливе ползёт почему-то не к берегу, а вбок, и лежала. Думала о том, что зря недооценила такое безмятежное лежание на побережье. Не люблю загорать и вообще продолжительно находиться на солнцепеке, поэтому ни одного выходного за лето не провела на пляже. Но сейчас погода стоит такая, когда солнце греет, но не ошпаривает, ветер остужает, но не заставляет думать о пуховике, воздух свежий и приятный, упоительно насыщенный ароматами полыни и чабреца, а УФ-индекс, наконец-то, снизился хотя бы до пяти. Можно лежать часами, перебирая пальцами камни и смотреть, как плещется вода. Но потом пришёл катер, и мы продолжили экскурсию.
Лето неминуемо близится к концу, и я начинаю паниковать. Как вышедший в отпуск офисный работник спешит по пробкам домой, чтобы до утреннего рейса успеть собрать чемодан. Мы с Ольхоном так мало времени провели наедине, что пришлось даже список набросать — что нужно успеть сделать, пока я ещё на острове. В нем только три пункта, но и их осуществить — это целое дело.
Сегодня разговаривала с молодой француженкой. Она приехала из Парижа на Байкал, передвигаясь исключительно на поездах. Думала, у неё фобия, а оказалось, она не хотела никуда спешить. Ей нужно было время, чтобы писать и сделать некую творческую работу, ей хотелось постепенно адаптироваться к перестановке пейзажей и смене часовых поясов, ей очень не хотелось торопиться и «мухлевать», преодолевая грандиозное транссибирское расстояние на скоростном аэробусе. Мы очень долго беседовали о «смаковании жизни», о том, как здорово быть в моменте и не думать о том, что будет дальше, не составлять длинные списки из миллиона пунктов с заголовком «Сделать сегодня», из которых никогда не получается вычеркнуть все и сразу, а как же здорово просто сесть в поезд в Иркутске и ехать в нем до самого Парижа. Вот был бы такой трансконтинентальный экспресс из Владивостока в Лиссабон, я бы первая купила билет.
день 54
— О, немочка идёт. Also... Woher kommen Sie? — глядя на меня, громогласно спросил большой мужчина в белоснежной рубахе-вышиванке с картинной рыжей бородой.
— Ich komme aus Russland, — я улыбнулась его уменьшительно-ласкательному определению моей национальности, но решила не вводить в заблуждение.
— Аааа, — сказал большой мужчина в белоснежной рубахе-вышиванке и обнял меня как самого родного человека на свете. — Так вы наша! А одета точно, как немочка!
Сегодня много говорила по-немецки (слова всплывают приятным дежавю, но все-таки жаль, что иностранный язык — это не велосипед, научился один раз и на всю жизнь), но немцы на мое «ein bisschen» ответили «es ist genug», и понеслась. Хохотали много, обожаю их чувство юмора. И ведь чтобы хохотать, совсем не обязательно строго соблюдать порядок слов в придаточном предложении, согласны?
Спасибо острову за еще один прекрасный и солнечный день.
день 62
Бывало, ходила пешком вдоль самого длинного пляжа, грея стопы на горячем песке. Стойко выносила поцелуи ледяных волн, танцевала, делала сурья-намаскар, загорала в носках и пряталась от редких прохожих за пушистыми лиственницами.
Бывало, хрустела в лесу разбросанными шишками и иссушенным белым ягелем, невольно напугав чёрных белок и одного огромного зайца. Набивала карманы переспевшим шиповником, набивала лёгкие хвойными ароматами, набивала голову свежим воздухом.
Бывало, следила за движением плотных облаков над кобальтовыми волнами, попадала в плывущий туман и качалась в лёгких безумствах незваного шторма. Разглядывала камни в стеклянной глубине и слишком симметричные узоры, прочерченные водой на песчаном дне.
Бывало, попадала в грозу, смотрела, как цепляется серая туча за верхушку горы, подставляла обе щеки хлёстким и холодным укусам дождя, улыбалась и прятала уши от ураганного ветра. Залезала в спальник, когда молния прожектором освещала деревенский дом, гром сотрясал его старые стены, а ливень пробивал насквозь дырявую крышу в углу у печки.
Бывало, прыгала в прохладный Байкал, плавала до белой кувшинки в заливе, перебирала пальцами мраморную гальку, смотрела сквозь полупрозрачные кальциты на солнце. Ходила по розовому, желтому и черному песку, собирала выброшенные на берег кусочки байкальской губки, пыталась пускать блинчики.
Бывало, одна за одной из воды появлялись чёрные головы байкальских нерп, длинными товарняками над Байкалом пролетали бакланы, а белые хохотуньи ели из рук деревенский хлеб. У берегов дрейфовали красные огари, над степью парили коршуны, у болот гуляли краснокнижные красавки.
Бывало, приходил и уходил дым, исчезала и возвращалась видимость, наплывал и рассеивался туман, сгущались и выливались тучи, пряталось и выглядывало солнце, размывались и снова прорисовывались белые горы. Обгорал нос.
Бывало, хотелось домой. Чувствовала опустошенность, не выходила на улицу и ни с кем не разговаривала. Ощущала дыхание осени, пронизывающую свежесть августовского Байкала и быстротечность времени. Но сегодня лето, улицы опустели, остров погрузился в умиротворённое молчание, и это лучшее время.
день последний
Ночь была теплая, безветренная, пряная. Настоящая летняя ночь. Я пришла на Бурхан в шестом часу первого осеннего утра, а воздух был по-июльски нежный и мягкий. По небу струились темные перья, набежала небольшая облачность, и от подножья мыса мир выглядел безрадостным и хмурым. Но там за горой уже начинался первый рассвет этой осени.
Это потрясающее чувство, когда поднимаешься в горку, чтобы с её вершины ранним утром посмотреть на восток. Шаг за шагом выходишь из темной ночи, шаг за шагом зажигается небо на горизонте. Снизу всего этого ещё не видно, поэтому, когда оказываешься наверху, хочется плакать. От неожиданной и переворачивающей наизнанку душу красоты предрассветного пейзажа.
Ветра не было, и Байкал безмятежно спал. Волны не нарушали звенящую тишину, хотя порой назойливо жужжали комары и кричали чайки. Небо приобрело почти кислотные оттенки красного, оранжевого, розового, краски расползлись по облакам, а вода отражала все это безумие. Чем ближе к горизонту подступало солнце, тем менее сочным и неистовым становилось небо. А когда солнце взошло, небо почти совсем потухло и ещё больше закрылось облаками.
Сразу повеяло холодом, подуло осенью, зашуршал на берегу Байкал. Как будто по щелчку выключилось лето, переменились декорации и заговорил сентябрь. Я сорок минут неподвижно сидела на Бурхане, а замёрзла только тогда, когда пошла домой.
До свидания, Байкал.
Спасибо за лето.
А на следующий год я вернулась: