Кто-то писал о Моне, что он умел управлять своим вдохновением. Я вообще не понимаю, что это такое; какое-то дикое словосочетание - управлять вдохновением. Если угодно, в это я не верю. Я верю в поиск. Но не в поиск источников ради самой эпифании, поскольку она есть нечто органичное, приходящее посредством под-\сознательного анализа и синтеза - анализа себя и окружающего. А в естественный поиск, результатом которого и является созидание.
Зачастую внутри пустеет, а все мы занимаемся выражением, поэтому мы ищем то, что будет нас отражать, то есть - покажет нам себя; в чем мы найдем себя, что позволит продолжить созидание в качестве опорного пункта, небольшой передышки в непрерывном выкапывании ямы колодца.
Может, Моне действительно и управлял своим вдохновением; тогда это объясняет отсутствие личности - его я - в его картинах. Они волшебны и удивительны, с точки зрения композиции, техники, колорита, даже аналитического элемента; но за ними я не вижу самого Моне, не вижу надлома, внутреннего противоречия (а личность - это всегда противоречие). В ван Гоге это очевидно. В Сезанне это очевидно. В Кандинском, Домье, Эрнсте и даже Малевиче это очевидно. Но не в Моне или Пикассо - для меня. Но они в этом не виноваты: так обязательно случается, когда впихиваешь всю свою жизнь в искусство, а не воспринимаешь каждую свою работу как ее естественное продолжение, как поступок.
Недавно я послушал "Чакону" (Партита №2 для скрипки соло, BWV 1004) Баха, которую он написал после смерти жены. И - не поверите - чакона разговаривала со мной. Бах разговаривал со мной. Потому что за этой композицией стояла глубокая печаль, стоял сам Бах. И я это сразу ощутил. Ощутил все, что он сам ощущал. Это и есть великое и настоящее искусство - даже не целановский разговор, а объятие. Долгое, 15-минутное объятие. Которое я запомню на всю жизнь.