Ранее: Что я знала, а Ева видела
Зиму 1953 года мы, дети, больше дома просидели. Гоняли юлу по комнате, по полу катали большой двуцветный мяч, садясь друг от друга в разных концах комнаты, играли в бутылочку на желания, играли в прятки, учили детские стихи, отец читал нам детские книжки и загадывал по ним загадки, которые мы всё время пытались отгадать, но у нас никогда не получалось, и отец подсказками всё подталкивал нас к их отгадке. Со временем мы эти загадки знали наизусть и хором выдавали ему ответы. К нам приходили другие дети и наши родители их привечали и обращались с ними также, как и с нами. Тогда было весело и шумно. Но это было только тогда, когда родители были дома.
С началом весны мы стали чаше выходить на улицу, разбивать на лужах прозрачную наледь, которая нам напоминала больше стекло, хрустело под ногами и рассыпалось осколками, бродили по территории Дома отдыха, забирались на невысокие дувалы, огораживающие сад, собирали первые травы и цветы.
К нам часто приезжали родственники из Ташкента и привозили с собой гостинцы. Мы особенно ждали старшую сестру отца тётю Феню, которая везла с собой всегда внушительную корзину с лакомствами – свежеиспеченными булочками с начинкой, сушками, баранками с маком, грецкими орехами, сушенным урюком, изюмом, конфетами и другими сладостями.
Очень радовались, когда она оставалась у нас на ночь, и ругались за право спать с ней. Она, когда засыпала, издавала интересные звуки: - «Пуф, пуф, пуф..». Мы говорили, что паровоз поехал. Но она не обижалась и смеялась вместе с нами. А однажды она меня взяла с собой в Ташкент и повела в кинотеатр на черно-белое немое кино. Сюжет кинофильма не помню, только мужчин и женщин, бегающих друг от друга, а потом целующихся, но весь фильм высидела.
Одним утром я проснулась с ощущением, что дома что-то не так. Обычно радио начинало вещать в шесть утра и после объявления времени, начинались новости, после них звучала музыка, и опять новости, или кто-то о чем-то вещал, типа докладов, лекций и тому подобное. А тут новости куцые, а музыки тревожной, какой-то непонятной и впервые услышанной, много.
Я поднялась с постели, а дома никого нет. Нет родителей, нет братиков – никого! Я одна! Тапочек возле кровати тоже нет, постели не заправлены. Пробегаю по голому полу босиком на кухню через коридор, там тоже никого. Дверь на улицу не на замке. Разревелась. Села на кровать, сижу жду, слёзы лью, может кто вспомнит про меня и придет.
Через какое-то время успокаиваюсь и принимаю решение – одеваться и самой искать их. Что я и делаю. Одевшись иду во двор, там группа людей – женщины и мужчины, многие плачут, мужчины молча стоят и у них тоже слёзы, что меня еще больше напугало, женщины причитают, как тогда, когда не стало моей подружки Любы.
Среди них нашла родителей, вцепилась в подол матери и не отпускаю её, а она присела и говорит, что отец умер. Но отца-то я вижу. Он тоже рядом стоит. Так в моей памяти отпечатался день смерти Сталина. Через несколько дней по радио зазвучали прежние радиопрограммы и музыка.
Потом вдоль платановой аллеи, что тянулась от нашего дома к основной зоне отдыха с гостевыми домиками, столовой, клубом, медпунктом, танцплощадкой и другими вспомогательными помещениями и службами стали цвести ирисы. Мать приносила их и ставила в большие трехлитровые банки. Они стояли везде и их аромат наполнял комнаты свежестью и ожиданием чуда.
А раньше мы ходили по саду и любовались цветущими яблонями, вишнями, урюком, другими цветущими деревьями и полевыми цветами. Ощущение праздника всегда присутствовало при нас в такие дни.
А с мая на танцплощадке были танцы, отец, как говорили, крутил там пластинки через большой динамик на столбе, напоминающий колокольчик. Чтобы потанцевать, к нам из Ташкента как-то приехал родственник – внук нашей тёти Фени. Мальчишка лет 16-17, рослый, весь такой из себя, в щёгольской рубашечке, лакированных узконосых туфельках, с аккуратно зачесанными волосами.
Мы его дома другим видели, а тут нос задрал, командовать нами начал, благо родителей наших дома не было. А Толик не подчинился и он, лёжа на кровати, носком туфля щелкнул его по носу. У Толика кровь из носа, тот подскочил, заметался, то к двери метнется, то к Толику. Толик орет, я тоже плачу, мне братика жалко, прикладываю к его носу чистую ткань, а родственник уговаривает родителям ничего не говорить.
Вечером танцы и мы все идём туда. Мать тоже танцует. Родственник приглядел девушку, или они уже договорились раньше, и они идут танцевать. На второй танец он снова с этой девушкой, а на третьем танце я стала теребить его за брюки и проситься домой, звать его папой и говорить, что спать хочу. Он гнал меня от себя несколько раз и тогда я просто села посреди танцплощадки раскинула ноги и стала в голос реветь.
Сбежались взрослые и стали спрашивать кто обидел, а я на родственника показываю и говорю, что папа не хочет меня домой вести, а я спать хочу. Девушка от него убежала, а взрослые стали ему выговаривать, что такой молодой и уже папаша. Теперь не по танцам бегать надо, а за ребенком смотреть. Он отрицал отцовство, но его еще больше стыдили.
Спустя почти тридцать лет он припомнит мне этот спектакль и будет хохотать. Я же ему припомню другую историю, но более жестокую его выходку по отношению ко мне. И он уже не смеялся.
Далее: В гостях на Кафанова.
К сведению: Это одно из моих воспоминаний на моем канале "Азиатка" , начиная со статьи "История знакомства моих родителей". За ними следуют продолжения о моей жизни и жизни моей семьи. Не обещаю, что понравится, но писала о том, что было на самом деле.
Прошу выражать своё отношение к статьям положительно или отрицательно лайками и делиться с друзьями в соцсетях, буду Вам очень благодарна.