Читать роман с первой главы - здесь
Заплыв с хирургом
Сонливость и резь в глазах – обычные ощущения после ночного дежурства, чему тут удивляться! Когда в стационаре ты не первый год, и дежурить приходится в среднем два-три раза в неделю, то все дежурства выстраиваются в памяти как бы одно к одному, и постепенно начинают восприниматься как отдельная – ночная – жизнь в хирургии.
Когда заканчивается одно и начинается другое – ты уловить не в силах, поначалу как-то пытаешься дифференцировать их, привязывая к какой-то конкретике, но со временем понимаешь бесперспективность этого занятия, плюешь на все, и плывешь по ночной хирургической бесконечности подобно деревянной щепке, подхваченной весенним ручьем.
Самое интересное - ты никуда не отлучаешься из отделения, тебя периодически дергает «скорая», подбрасывая аппендициты, травмы, колики, тромбофлебиты… Не успевая ушить одну операционную рану, ты уже растягиваешь крючками другую. Не успевая завязать одну кетгутовую нить, делаешь следующий стежок. Между этими стежками успеваешь перехватить с чайком бутерброд, сделанный на скорую руку, жадно покурить в ординаторской, уставиться в телевизор, пытаясь с ходу разобраться в перипетиях очередного сериала…
Или тискаешь смазливую медсестру в каком-нибудь закутке, одному тебе известном. Возможно, и не медсестру, а выздоравливающую пациентку, какая разница! Кстати, небольшой «заплыв» налево с молодым интересным хирургом для пациентки только на пользу, в этом Сухановский был убежден на все сто. А спать? Спать все равно нет никакого резона.
Прокручивая одну мысль за другой в чумной после дежурства голове, Герман тяжело вышагивал между палат, из которых раздавалось похрапывание и скрип коек. Кто-то шаркал до туалета, кто-то курил на лестничной площадке. Отделение потихоньку просыпалось.
В ординаторской он подошел к окну, взглянул вниз, - туда, где, тускло освещаемый светом приемного отделения, стоял на стоянке его новенький «Форд-фокус». Его первая иномарка.
Герман взглянул на часы: интересно, проснулась Ханна или нет? Будить девушку не хотелось, за ночь она поспала очень мало, и, если забылась коротким сном перед рассветом, то пусть поспит еще.
Скромная трудолюбивая медсестра Ханна Чернецкая работала в отделении давно, все нарадоваться не могли на нее. Девушка словно была создана для этой профессии: лучше всех выполняла инъекции, аккуратно вела документацию, все успевала вовремя, от больных слышались только восторженные отзывы.
В одном ей не повезло: последние годы стали беспокоить боли в животе неясной локализации. Обследования не приносили результата: никаких воспалительных очагов найдено не было, все анализы в порядке, однако приступы, напоминавшие кишечную непроходимость, стали повторяться все чаще.
После очередного осмотра напряженного живота Чернецкой Сухановский предположил прогрессирующий стеноз чревного ствола[1]. Ангиография сосудов брюшной полости полностью подтвердила диагноз.
Два дня назад Герман прооперировал девушку. Впервые в жизни сделал сложнейшую пластику. И вот позади – самые тяжелые первые, вторые сутки. После операции Герман специально несколько раз за день он заходил в реанимацию, осведомлялся о самочувствии, измерял давление, шутил…
Боялся поверить, что, кажется, все получилось. Вчера Ханну перевели из реанимации в обычную палату.
Накануне перед операцией Ратнер попросил его заглянуть к себе в кабинет ненадолго.
- Есть в тебе сосудистое начало, причем не только в операционной технике, но и в мозгах. Я это сразу почувствовал. Подтверждается с каждым разом. Не закапывай его, а развивай. Со временем оно тебя выведет на очень высокую орбиту.
- Спасибо за доверие…
- Нет тут никакого доверия, есть простая констатация факта.
У Германа в душе разговор с шефом оставил странное ощущение двойственности. Все знали, что область Ратнера, в которой ему нет равных в Советском Союзе – это травма груди. Любая: открытая, закрытая, комбинированная, сочетанная… Этим разговором он как бы направлял Германа плыть по другому руслу. Знал, что слово учителя молодой доктор ценит очень высоко, вот и посоветовал. С чего бы?
Ханна не спала. Увидев доктора, почему-то смутилась.
- Как самочувствие? А почему грустная такая? Олимпиада закончилась, мишка улетел, даже песенку спели… Как там… «До свиданья, Москва, до свиданья… Олимпийская сказка, прощай». Сказка кончилась, начинаются будни, – бодро начал Герман, присаживаясь на край кровати. – Выглядим, вообще-то, неплохо.
- Да уж, неплохо, - глядя в сторону, пробубнила девушка. – Вы так рано пришли. Я не успела навести марафет, поэтому выгляжу скверно.
Очень многие пациентки за время лечения влюблялись в своих докторов, и это тормозило процесс выздоровления. Появлялись эмоции, намеки, менялся гормональный фон не в лучшую сторону. От доктора требовался такт и терпение, чтобы, с одной стороны, не навредить, а с другой, не давать ненужных поводов и надежд.
Лучший способ – перевести все в шутку. Но, как показывал опыт, далеко не все адекватно воспринимали подобные шутки. Психика больных, особенно страдающих длительно какой-то одной патологией, менялась, формируя постепенно в своей глубине паранойяльную составляющую.
И доктор в такой ситуации должен быть немного психиатром и даже психотерапевтом, чтобы почувствовать изменения психоэмоционального фона на ранних стадиях и не усугублять их в дальнейшем.
Сейчас, глядя на припухшие глаза девушки, на плотно сжатые губы, Герман взял ее руку в свою и тихо, почти шепотом, произнес:
- Ханночка, давай так договоримся. Когда выпишешься, тогда и будешь со мной заигрывать. Обещаю с тобой серьезно поговорить… А пока ты для меня такая же больная, как и все.
- Потом, когда я выпишусь, вы в мою сторону даже не посмотрите. Как будто я не знаю, кто вокруг вас в ординаторской вертится.
Отчасти девушка была права. Раз на раз не приходилось - все зависело от конкретной наполняемости «бюджета», как любил выражаться Герман. Сейчас бюджет был набит под завязку: недавно пришедшая на должность старшей медсестры Лиля Ижгузина практически не оставила в нем свободных мест. В другое бы время… на безрыбье и рак сошел бы за подлещика… Но не сейчас, увы.
Доктор пытался сосредоточить все войска на главном направлении, чтобы сломить, наконец, неприступную крепость сногсшибательной блондинки, которая, кстати, ждала его в ординаторской, когда он вернулся после обхода.
- И где это наш доктор так долго обход делает? Второй раз за утро. Я его жду тут, жду….
«Наблюдательна не по годам! – подумал про себя вернувшийся доктор, усаживаясь за свой стол. - Чувствует девица, что ей многое прощается, и беззастенчиво пользуется этим. Еще вчера – маменькина дочь, а сегодня капризнейшее создание, проклятие большинства мужчин. Не завидую ее жениху… ничуть. Уверен – хозяйка из нее никакая. Вообще, не представляю ее на кухне.»
- Сама должна сообразить, Чернецкую смотрел. Третий день после сложнейшей операции.
- Так ее уж перевели из реанимации, - шлепнув перед ним пачку историй, возразила новенькая старшая. - Значит, на поправку идет! Зачем смотреть-то каждый час?
А чего, он, собственно, перед ней оправдывается? Не жена, не любовница пока… Какое она имеет право?! Язык, однако, выдавал «на-гора» совсем другое:
- У меня интерес сугубо научный… Пластика чревного ствола, как ты не понимаешь! Впервые в жизни такую операцию…
- Ой, да все я понимаю. И вас понимаю, и ее. У меня такая профессия – понимать всех. Только меня-то кто поймет?
«А я, золотце! – чуть не «выпрыгнул из штанов» Сухановский. – Разве я не понимаю?! Я уже сейчас готов перекроить график дежурств, чтобы коротать бессонные ночи только с тобой и ни с кем больше! Разве мои биотоки до тебя не доходят? Прислушайся-ка повнимательней. Голубушка!»
- Девочки, не ссорьтесь, - буркнул он ей почти в самое ушко, намеренно протискиваясь между ею и собственным столом. – Всем достанется поровну.
- Не собираюсь я ни с кем делиться, - донеслось вслед. – Я хочу все и сразу! И наплевать мне на мнение окружающих.
Герман развернулся и с разворота практически нырнул в голубые озера ее глаз, распахнутость которых была мастерски увеличена косметикой. Он не был готов к такому резкому погружению – не успел набрать воздуха.
«Да, девочка, опыт у тебя колоссальный - подумал он, разглядывая пуговку на ее халате. – Тебе бы за конспектами сидеть, сессии сдавать… В вузах, где профессура – в основном мужики. За десять лет докторскую бы защитила. Барби, одно слово… Кажется, сейчас зайдешь за ширму, снимешь халатик, начнешь примерять что-нибудь другое, затем третье… И так – до бесконечности.»
- Не расстраивайся, Лильчик… - глубоко вздохнув, заведующий огляделся и похлопал девушку по ягодицам. – Ты ведь догадываешься, что не все зависит от нас.
- Сколько еще ждать? – подчеркнуто сухо поинтересовалась медсестра, перехватив и отбросив его руку, поправив короткий халатик.
- У тебя что, терпение заканчивается?
- Ну, допустим, порох в пороховницах есть пока, - ответила она, направляясь к выходу. У выхода чуть задержалась. – Но надолго его не хватит, так и знайте. Эта неопределенность меня скоро доконает.
Последняя фраза имела двойной смысл, и Сухановский без труда это уловил. Работая всего неделю, Лиля столкнулась с открытой неприязнью женской части коллектива отделения. Еще бы, опытные интриганки сразу распознали в ней серьезную соперницу. А хирурги – в основном мужчины, и отнюдь не пенсионного возраста. Что ж тут непонятного?! Определенности, четкой расстановки акцентов хотелось всем.
В воздухе не то, что витал – густым молочным туманом завис единственный вопрос: с кем ты, девочка, дежурить по ночам намерена?
Многозначительно – так, что доктор ощутил нечто вроде сквозняка, – Лиля взмахнула ресницами и вышла из ординаторской.
[1] Чревный ствол – крупная артерия, отходящая от аорты и снабжающая кровью органы живота.