Море было в двух шагах от отеля и, если бы мои окна выходили на другую сторону, я мог бы наслаждаться чудесными видами, даже не выходя из номера. Но я не сильно мучился. Мне было достаточно знать, что море рядом, и я слышу его дыхание по ночам. Если мне совсем не спалось, я всегда мог одеться и выйти на пустынный пляж. Жить под шум прибоя почему-то было легче.
В Афинах стояла зима. Добропорядочные греки носили элегантные пальто и небрежно повязанные шарфики. Они с вежливым неодобрением смотрели на легкомысленных туристов, позволяющих себе расхаживать по улице в тоненьких курточках поверх футболок при температуре в плюс 12. Я же и вовсе относился к разряду буйно помешанных, ибо каждое утро купался в море. И не просто купался, а бросался в него как в атаку, с криком и полуматом. Я шумно плескался, рычал и повизгивал. А потом бегал по пляжу, хлопая себя по синим ляжкам и хохоча от избытка чувств. Но что не простишь хорошему человеку, когда отель пустует, а сам он "медведь" из далёкой и снежной России!
Отель носил гордое имя "Лондон" и к Англии не имел никакого отношения. С таким же успехом он мог называться "Рим" или "Мадрид". Однако, особенно по вечерам, в его очертаниях угадывалось что-то дикенсоновское. Потемневший пластик сходил за морёный дуб, жидкое местное пиво за старый, добрый эль, а такси, скользящее в дымке темнеющих улиц, за исчезающий в тумане кэб. Возможно, всему виной был ром, но я не придавал этому большого значения...
После купания я быстро одевался и шёл на завтрак. После таких впечатляющих водных процедур, я без труда съедал омлет из 8 яиц, чем неизменно пугал официантку, пару-тройку маленьких, крепеньких и очень острых сосисок, тосты, и пил кофе с молоком. Затем, прихватив из номера сумку с самым необходимым, я выскальзывал в сонный город. Теперь, до самого вечера, я мог неспешно блуждать по городу, смотреть на бесконечные и однообразные руины, окликать ленивых собак и кошек, шатающихся по всей округе, глазеть на людей, и вообще, делать всё что захочу.
Обычно я шёл вдоль моря в сторону порта, проходя мимо многочисленных рыбных ресторанчиков. В этот час они были закрыты, но по вечерам, их гостеприимству не было предела. Тогда, там можно было совсем недорого, съесть огромную тарелку свежей, только что поджаренной рыбы, или кальмаров, в густом белом соусе, запивая всё белым вином. Ветер с моря чуть покачивал лампочки над головой, легкое вино приятно хмелило, и было немного грустно. Ночь окутывала город и где-то далеко в темноте, невидимые пароходы гулко окликали друг друга.
В такие минуты желание доверить бумаге своё прошлое было особенно острым, почти отчаянным. Слова и фразы, разрозненные и пустые доселе, слетались как пчёлы в улей. Их гул, всё нарастая и нарастая, затмевал, наконец, всё сущее. С маниакальной навязчивостью, перед моим взором медленно проплывали картины давно ушедших дней. Лица и события, необычайно отчётливо и ясно, всплывали из глубин памяти. Казалось, только прикоснись я к бумаге и уже никакая сила в мире не сможет остановить мою руку, покуда всё накопившееся, как гной, не вырвется наружу полностью. Я доставал заранее припасённые листы и по долгу сидел над ними, тщетно пытаясь излить душу. Но видения пропадали, слова ускользали из под пера и, вконец обессиленный и злой, я сдавался, до следующего приступа.
До порта было далеко и если мне надоедало идти, я садился на трамвай, больше похожий на небольшой космический корабль. Он быстро и мягко вёз меня куда-то, и я всецело отдавался этому движению. За окном мелькал оживающий город, люди входили и выходили и, часто, сам того не замечая, я уезжал гораздо дальше, чем того хотел. Тогда я выходил и шёл к центру, останавливаясь у небольших кафе, что бы выпить кофе или бокал вина.
Афины щедро дарили покой и уют. В них всегда можно было найти укромный уголок, что бы спокойно выкурить трубку или перекусить припасённым сандвичем, запивая его глотком рома из фляжки. Широкие улицы с дворцами и музеями сменялись узкими и обветшалыми переулками; витрины роскошных магазинов с рядами застывших манекенов - ветхими и покосившимися частными лавочками; свет сменялся тенью, и над всем этим спокойно и величественно, как в былые времена, возвышался священный Акрополь.
Когда же городской шум надоедал, а возвращаться к морю было лень, я шел в Национальный сад. Средь буйства сочной опрятной зелени было особенно приятно сознавать, что сейчас зима, и далёкая замёрзшая Москва казалась мне чужой и былинной. Задумчиво прогуливаясь по дорожкам, я подбирал с земли яркие, упругие и терпко пахнущие мандарины. Они были абсолютно горькие на вкус, но их запах и вид нравился мне. Я жонглировал ими, рассыпал и подбирал новые. Пели птицы, светило солнце, и мир вокруг, был прост и открыт, как в детстве.
Продолжение следует...
