Ее звали Катя, в нашей группе, в художественной школе, она, двенадцатилетняя, была по-взрослому нервной и самой одаренной, страстной к творчеству до исступления. Это чудачество возносило ее над прилежными или обычными учениками в какие-то малопосещаемые земными душами выси, манящие томительные.
Катя происходила из творческой семьи, ее дед был весьма именитый художник, мама – преподаватель рисования. Была в ней, какая-то задумчивость и отчужденная нервность, делающая затруднительной дружбу с ней. Но мы дружили.
Как-то по композиции мы рисовали зиму. Я уже закончила свою кустодиевски-цветистую, чуть подернутую рябью метели, «Лыжную прогулку», которая сейчас уже превратилась, наверное, в гуашевую труху в «фонде» нашей ДХШ, а Катя все не отходила от своей работы: высокие снега, луна в дымных тучах, светящийся хвост электрички, рыжие квадраты окон. Она наносила и срезала слои краски, добиваясь предельно точного звучания: «Мы с мамой были в гостях и опоздали на электричку. Была ночь, но вокруг были свет и сияние – снега, рельс, уходящего поезда. Не получается, ах, не получается». Над ее тщанием посмеивались, пошептывались, класс выполнял уже другое задание, а Катя все срезала и срезала слои краски, пытаясь передать дымно-морозный тон воздуха в свете хвостовых фонарей поезда.
Иногда, отрываясь от мольберта, Катя смотрела на меня долгим серым взглядом и говорила, мне, измученной подростковыми комплексами собственных эстетических несовершенств, пугающее: «Какая же ты красивая!». Когда пришла пора рисовать человеческую фигуру, мы, по очереди, занимали стульчик для позирования, а потом с интересом и неловкостью рассматривали свои портреты. И когда пришел мой черед, разбирая невзрачную кучу неумелых работ, я сразу узнала катину руку, но не узнала себя: «Неужели я такая красавица?». «Конечно, такая», - ответила Катя. Но я все равно не поверила.
Однажды на перемене между занятиями по Истории искусств Катя спросила меня: «Ты читала «Три мушкетера?». Я не читала, поэтому ответила уклончивым «угу». Катя рассказала, что она с подругами играет в «тайную» костюмированную игру по мотивам романа, она – Д’Артаньян, ее подруги – другие мушкетеры, имеются также Констанция и Миледи, если я хочу присоединиться, то могу выбрать роль. Поскольку из нечитанной мной книги никакой роли мне выбирать не хотелось, а читала я на тот момент ПСС Стивенсона, то согласилась быть приглашенным персонажем из «Черной стрелы», принцессой Йоркской. «Хорошо, тогда придумывай костюм», - одобрила Катя.
Позаимствовав единственное мамино нарядное платье из парчи и польскую нарочито-нейлоновую блузку с пышными рукавами, я в назначенное время пришла к Кате. Меня встретили девочки в шляпах с бумажным плюмажем и в мушкетерских накидках, с нарисованными усами и бородами, шпаги, разумеется, тоже были. Костюмы, надо сказать, были вполне себе умело сделанные.
Когда я переоделась в свой «английский наряд» и воткнула в распущенные волосы мамины чешские бусы фирмы «Yablonex» в качестве диадемы, мы пошли на «пир». Стол был накрыт, уставлен каким-то вычурным переизбытком посуды и совершенным мизером еды. Мы поднимали кубки, говорили выспренней, «старофранцузской» манерой, проливали на белую скатерть заменявший бургундское сливовый сок, перелитый в хрустальный графин из трехлитровой магазинной банки.
Конечно, потом, после «пира» мы превращались в обычных девочек и, оставляя все куртуазности, болтали обо всяком несуразном и смешном или, выключив свет и задув свечи, рассказывали всякие «страшные истории» и городские легенды.
Однажды на занятии Катя (Д’Aратньян) сказала: «Как жаль, что я не могу на тебе жениться! Ну, ничего, мы все равно устроим свадьбу. С Атосом». Из маминого газового шарфа я справила себе фату, которую прикрепила к ненадежной, но старательно зашпиленной высокой прическе. Венчала нас сама Катя, в кроваво-красной занавеске, изображающей архиепископскую мантию. Я и Атос-Ирина обменялись кольцами, позаимствованной из шкатулки катиной мамы, и уселись во главе стола за свадебный пир. Сливовый сок лился рекой, нам говорили заздравные речи, а мы должны были вставать и глупо улыбаться. В этот момент я почувствовала, что игра мне надоела.
Когда я сказала об этом Кате, она нахмурилась и ответила: «Ты все предала». И больше со мной не разговаривала.
Потом ее мама вышла замуж, и они переехали. Я больше никогда ее не видела.