Свою маму я назвала в школе "мамой" всего один раз. Когда кто-то разломал последний кусок мела (на дворе была распута, в деревне мела не было, до города машины не ходили), а она подумала, что на такую наглость могла осмелиться только ее дочь. Ирина Анатольевна выгнала меня из класса. Я только и успела сказать: "мама, это кто-то другой".
Я убежала в раздевалку. От нечего делать открыла учебник истории и стала готовиться к следующему уроку. Ирина Анатольевна в это время хотела меня вернуть обратно, но в коридоре не нашла. "Какой-то там мел", - думала я. "Как выдавать материал ученикам без доски", - думала она. Я ее простила, конечно. Хотя этот мел иногда вспоминаю.
Мама быстро заходила в класс, пристукивая подошвами, хваталась за очки, здоровалась со всеми и как начинала доносить свою любовь к родному языку до всех, кто был в классе, с помощью определений, исключений и схем. В эти моменты я ее любила особенно. Дома она была другая - уставшая, грустная, с подпертой ладошкой щекой, немножко и не немножко нервная. А здесь живая, быстроговорящая и знающая все на свете Ирина Анатольевна, которую я полдня не имею права назвать мамой.
Пока она была вот такая, я старалась дойти до дома с ней. Всю дорогу мы громче всех обсуждали, какая дура (или не дура с позиции времени, в котором все происходит) Татьяна Ларина, был ли у Обломова шанс выкинуть свой диван, и почему столько исключений из правил в русском языке. Все это продолжалось на кухне, где мы открывали банку кильки на двоих, лопая ее с черным хлебом. Постепенно Ирина Анатольевна превращалась обратно в маму, и мы расходились по своим делам.
На завтра история повторялась. Я любила свою маму как учителя, не смотря на то, что приходилось делить ее с другими детьми и жить с ярлыком "учительского ребенка". Детство прошло давно, но знаю, что когда Ирина Анатольевна приедет, я обязательно открою банку кильки.
