Не уснул сразу, а долго лежал, глядя в окно, за которым то вспыхивала, то гасла неоновая реклама. Приходили воспоминания из недавнего прошлого, когда он оказался прикованным к больничной койке…
Была заснеженная дорога и вездеход от Привольска до Каменных Столбов. Знакомые геологи в кабине вездехода рассказывали анекдоты, тепло пахло соляркой, кто-то бренчал на гитаре.
Все, что с ним тогда случилось, - все случилось в секунду: был шаг в пустоту, неосознанный всплеск руками и ощущение, будто тепло стало чужим, непослушным, сердце зашлось, и голову озарила быстрая, как нить молнии, мысль: конец!
Он не слышал собственного вскрика, грохота падающих в пропасть камней. Для него наступила абсолютная тишина, какая бывает в глубоких, глухих подвалах.
Вытащили его из пропасти те же геологи, долго несли на самодельных носилках к дороге, везли на «газике» по шоссе, во втором часу ночи машина подрулила к больнице, где он почти час лежал в приемном покое, пока посылали за нейрохирургом, и когда повезли в операционную, наступило состояние клинической смерти…Выжил он чудом.
Казалось, он очнулся тогда в зеленой глубине озера. Выплыл из небытия и лег на мягкое илистое дно, всем телом ощущая тяжелую упругость воды. Дышать было трудно, вокруг – зеленая, тяжкая муть: она будто проникала в легкие, в мозг.
Вверху иногда проплывали темные силуэты чудовищ, похожих не то на огромных медуз, не то на осьминогов, быстро изгибающих щупальца. И было неосознанное желание подняться на поверхность с илистой подстилки, хлебнуть глоток холодного воздуха…Сознание возвращалось к нему неохотно.
Сперва приходил в себя на секунду, другую, видел белый потолок реанимационной палаты, слышал незнакомые голоса, но не понимал о чем говорят люди возле него, где он, что с ним.
Постепенно удлинялись проблески сознания. Логачев обнаружил себя в одиночной палате. А возле его постели —Ольга Ивановна Странникова. Оказывается, она не отходила от него ни на минуту, пока он был в беспамятном состоянии. Тепло ее ладони ощущалось на его руке.
Никогда прежде не задумывался он, какое это великое счастье — жить. Люди рождаются на свет и живут, потому что у них такое предназначение.
Но многие, наверное, живут и не ощущают счастья, которое выпало на их долю. Они не замечают его, занятые своими повседневными переживаниями. Им даже кажется, будто бывает какое-то иное счастье. А счастье — оно рядом, в самом тебе.
Оно заключается в том, чтобы жить. Не может быть большего счастья, чем ходить по земле, дышать, видеть, слышать, осязать, думать, работать, мечтать, общаться с себе подобными.
Только теперь, тут, на этой постели с продавленной панцирной сеткой, откуда до него сотни людей перекочевали в небытие, он как никогда остро ощутил неуемную, сильнейшую жажду жизни.
Его спасли. Он будет жить.
И ему дано любить эту землю, по которой он снова будет ходить, ему дано бродить по земному лону, упиваясь его многообразием и красотой, вдыхать запах разнотравья и городских улиц, ночевать у студеных ключей, упиваясь воинственным пением одуревших в любви косачей. И любить самому.
Тогда, в этой одиночной палате, в нем незаметно совершился душевный переворот, и он понял, что уже не сможет быть таким, каким был прежде,— теперь он не будет комплексовать, теперь он знает цену жизни.
Странникова уехала навсегда из Привольска, едва он поднялся на ноги. Простились тепло. Что ж, у каждого своя дорога.
На прощание она порекомендовала заняться схемой получения креаметрила из нефти. Да, да, пусть он не удивляется — именно из нефти. Тем более что теперь реализацией этой идеи заниматься некому: пришло известие, что Деев умер.
Помешкай утром с минуту, ну еще с полминуты, в номере, он не встретил бы ее в коридоре. Увидев его, Валерия удивленно выдохнула:
- Ты?
Гром среди ясного неба — она! Вчера видел ее, шел за ней по коридору и не узнал!
— Здравствуй, Лера.
Шум пылесоса в конце коридора. Белая блузка, черная юбка. Логачеву вспомнился вчерашний телефонный разговор. Глупо и пошло. Хотелось превратиться в соринку и исчезнуть в жерле пылесоса, с которым уборщица трудилась над ковровой дорожкой.
— Я так испугалась! Причудилась какая-то чертовщина.
Он спохватился:
— Я рад...
— Какими судьбами? — перебила она.
— В министерство...
— Я так и подумала,— улыбнулась она.— Извини, мне надо позвонить в Бирютинск. Я заказала разговор внизу, на почте. Но ведь мы еще увидимся, да?
И ушла.
Разве нельзя было заказать разговор из номера? Он посмотрел ей вслед. Черная юбка, белая блузка. Пружинистая походка. До боли была знакома последняя фраза: «Но ведь мы еще увидимся, да?»
Всегда после этих слов замирали ее шаги, а он ждал, не оглянется ли? Тщетно. И когда она так говорила, в ее голосе было нечто такое, что всегда мешало спросить: «Когда?»
И это невысказанное «когда?» еще долго звучало в нем, пока он смотрел ей вслед, а затем тешил себя надеждой: «Когда-нибудь».