— Я с вами.
Поллукс внимательно посмотрел на него.
— Ты хочешь сказать, что даш нам деньги?
Брат сверкнул на него глазами, но отец ответил:
— Ваши деньги останутся в банке — там, где они и должны находиться.
— Тогда почему же тебе хочется пойти с нами? — спросил Поллукс, за что тут же получил локтем в бок.
— Мне интересно посмотреть, что там предлагают, — ответил мистер Стоун. — Пойдешь с нами, Эдит?
— Я доверяю тебе, дорогой. — сказала доктор Стоун.
Хейзл одним махом проглотила кофе и поднялась из-за стола.
— И я пойду.
Бастер спрыгнул со стула.
— И я тоже.
— Нет, милый, — остановила его доктор Стоун, — лучше доедай свою овсянку.
— Нет, я тоже хочу пойти! Можно, бабушка Хейзл?
Хейзл задумалась. Следить за ребенком в городе с искусственной атмосферой было делом нелегким. Бастер был так мал, что вполне мог перепутать кнопки управления на своем скафандре. А ей хотелось побыть свободной и уделить все внимание своим делам.
— Боюсь, что нет. И вот что я тебе скажу, моя радость: пока меня нет дома, я буду играть с тобой в шахматы по радио.
Настроение Бастера омрачилось.
— Мне не интересно играть по радио. Я не смогу угадать, о чем ты думаешь.
Хейзл уставилась на него.
— Так вот в чем дело! Я так и думала! Может быть, я сумею выиграть хоть один раз. Нет-нет, никаких слез, не надо хныкать... а то я отберу у тебя калькулятор на целую неделю. — Малыш призадумался, пожал плечами и успокоился. Хейзл повернулась к сыну: — Как ты считаешь, он действительно может читать мысли?
Роджер посмотрел на своего младшего сына.
— Боюсь даже думать об этом. — Он вздохнул и добавил: — И почему мне не повезло родиться в обычной глуповатой семье? Это ты виновата, Хейзл.
— Тебе нечего волноваться, Роджер. — Мать похлопала его по руке. — Ты-то едва тянешь на средний уровень.
— Гм! Дай-ка мне твою кассету. Будет лучше, если я отошлю ее в Нью-Йорк, прежде чем сойду с ума.
Хейзл сходила за кассетой. Мистер Стоун подошел к домашнему радиофону, набрал код Нью-Йорка и включил скоростную трансляцию записи. Сунув кассету в гнездо, он добавил:
— Не стоило мне этого делать. Вдобавок к нелепому Галактическому Повелителю ты, Хейзл, нарушила целостность повествования: избавилась от четырех моих постоянных персонажей.
Хейзл посмотрела на катушки — они уже начали вращаться.
— Можешь не переживать понапрасну. Я все переделаю. Сам увидишь.
— Как? Что ты сказала? Что ты имеешь в виду? Ты намерена и дальше продолжать в том же духе? Ты что, испытываешь мое терпение? Я устал от этого. Вот брошу все, и делай, что хочешь. Так тебе и надо, Галактический Повелитель.
Мать продолжала следить за вращением катушек в радио-фоне. При скоростной трансляции получасовая запись передавалась молниеносно — за тридцать секунд. Вскоре раздался щелчок, и пленка остановилась. Хейзл вздохнула с облегчением. Теперь эта часть серии была либо в Нью-Йорке, либо в памяти компьютера на центральной станции Луна-Сити, если в радиосвязи Луна-Земля в это время был перерыв. В любом случае она оказалась вне пределов досягаемости, ее невозможно было вернуть, вроде как слово, сказанное сгоряча.
— Конечно, я намерена написать еще несколько серий, — сказала она. — Семь, если говорить точнее.
— Вот как? А почему именно семь?
— Разве ты не понял? Я избавляюсь от твоих героев. Семь эпизодов будут обозначать конец сериалу и твоему контракту. За семь серий я покончу со всеми героями, и вся история будет исчерпана. Я снимаю тебя с крючка, сынок.
— Что? Хейзл, ты не посмеешь! Приключенческие серии никогда не кончаются.
— Об этом сказано в твоем контракте?
— Нет, но...
— Ты все время ворчал, что хочешь избавиться от этой каторги. Ты никогда бы не осмелился сделать это сам, поэтому любящая мамочка пришла тебе на помощь. Теперь ты снова свободный человек, Роджер.
— Но... — Лицо его стало менее строгим. — Я полагаю, ты права. Хотя я бы предпочел сделать это сам, таким образом, каким я считаю нужным, и тогда, когда назреет необходимость. Ммм... послушай, Хейзл, когда ты намерена избавиться от Джона Стерлинга?
— От Джона? Пожалуй, наш главный герой должен дотянуть до последней части. А потом пойдет медленная красивая музыка.
— Да. Да, конечно... именно так и должно быть.
— Я сам напишу эту сцену. Я давно ненавижу этого сладкоречивого Галахада, с тех пор, как сам его придумал. И я никому не позволю заботиться о его судьбе. Он мой.
— Ваше право, сэр. — Мать поклонилась.
Лицо мистера Стоуна осветилось ясной улыбкой. Он взял сумку и повесил ее через плечо.
— А теперь пора взглянуть на корабли!
— Геронимо!
Когда все четверо вышли из дома и ступили на бегущую дорожку, ведущую к лифту, Поллукс обратился к бабушке:
— Хейзл, а что обозначает «геронимо»?
— Словечко древних друидов, означающее «Давайте уйдем отсюда, даже если придется идти пешком». Так что бодрись и береги силы и ноги.