Растет
курьерский
строительный темп.
В бригадах
в ударных —
тыщи.
И лишь,
как рак на мели,
без тем
прозаик
уныло свищет.
Отмашем
в четыре
пятерку лет,
но этого
мало поэту.
В затылок
в кудластый
скребется поэт,
а тем
под кудрею —
и нету.
Обрезовой
пулей
сельскую темь
кулак
иссверлил, неистов.
Но, видите ли,
не имеется тем
у наших
у романистов.
В две чистки
сметаем
с республики
сор
*
,
пинок
и рвачу
и подлизе,
а тут
у рампы
грустит режиссер —
мол, нету
ни тем,
ни коллизий.
Поэт,
и прозаик,
и драмщик зачах,
заждались
муз поприблудней.
Сынам ли
муз
корпеть в мелочах
каких-то
строительных будней?
Скоро
и остатки
русалочных воспоминаний
изэлектричат
и Днепры
и Волховы, —
а искусство
живет еще
сказками няни,
идущими
от царей гороховых.
«Он» и «она»,
да «луна»,
да плюс —
фон
из революционных
героев и черни…
Литература
и ноет,
и пухнет, как флюс,
и кажется,
посмотрю,
прочту —
и утоплюсь
от скуки
и от огорчений.
Слезайте
с неба,
заоблачный житель!
Снимайте
мантии древности!
Сильнейшими
узами
музу ввяжите,
как лошадь, —
в воз повседневности.
Забудьте
про свой
про сонет да про опус,
разиньте
шире
глаз,
нацельте
его
на фабричный корпус,
уставьте
его
на стенгаз!
Простите, товарищ,
я выражусь грубо, —
но землю
облапьте руками,
чтоб трубадуры
*
не стали
«трубо…
раз —
трубо-дураками».
1929 г.