Я полностью прочёл несколько других произведений Михаила Шишкина...
Даже написал о них статьи (см. тут, тут и тут). Поэтому, думаю, могу себе позволить и не дочитать его «Письмовник» (2010), но судить о нём. Ибо моё суждение — это, во-первых, определение, к какому типу идеала относится то, что вдохновило автора писать роман. Во-вторых, искать, есть ли что-то, что б говорило о том, что этот идеал — подсознательный. И вот идеал Михаила Шишкина всегда один и тот же. Он движим «самосохранением вас как особи» (это самоцитата из статьи о «Венерином волосе»). «Письмовник» не отличается. Потому я и позволил себе его не дочитать.
В нём до принципиальной крайности доводится то же, что в «Венерином волосе»:
«…в романе «Венерин волос» решает задачу воскрешения. «Ибо словом был создан мир, и словом воскреснем» - эпиграф из еще одной ненаписанной книги. Реальность, в отличие от слов, исчезает, и осколки ее продолжают существование лишь в залежах слов — в дневниках, воспоминаниях, письмах» (Письмо М. Шишкина. https://mezh-du.livejournal.com/9359.html).
Так в «Венерином волосе» созданы персонажи, помещены в реально бывшую историческую обстановку, и воспоминания, письма и др. относятся к этой обстановке и персонажам. — Довольно обычное построение для выражения идеала личности как неповторимости.
Обидно, что, когда я писал статью о «Венерином волосе» я пришёл к выводу, что роман создавался под влиянием подсознательного идеала автора (идеал тот мещанского типа). Я даже в резюме статьи вынес такие слова: «Советское слишком уж принято среди российских либералов поносить. Этак высокое не свергнешь. А подсознанию хочется свергнуть: несвобода есть это — высокое». — И вот, оказывается, судя по процитированному письму, что всё Шишкин сознавал и низкое — воскрешал (какого высокого оттенка слово «воскрешал»!). — Жаль себя: вкус подвёл. Хотя… Могу и выкручиваться: что, если он эти слова о романе написал, осознав всё после написания его?
Так вот «Письмовник» мне сразу показался каким-то надуманным.
Ну в самом деле… Если воскресить неповторимую личность можно по сохранившимся материально существующим текстам, то можно и нарушить в восприятии читателя причинность появления тех текстов. Например, сочинить писание писем, не получаемых адресатом. Более того, адресантов можно разнести друг от друга в разные эпохи.
Важно же что? — Чтоб по письму восстанавливалась личность пишущего. — Ну так разве для этого обязательно адресантам жить в одном времени?
Если б Шишкин дал такое предисловие, я, может, простил бы ему надуманность и, может, не бросил бы читать, потому что есть некоторый интерес в том, как человек свою неповторимость словами проявляет. Например, чувственность Сашеньки, связанную с обонянием. (Она у всех людей связана с обонянием, хоть у людей это атрофировано здорово сравнительно с другими животными.) Но вот такое признание, что она в отсутствие любимого лазила носом в его обувь… — По-моему это явно персональная особенность. Точнее, набор таких нюансов и есть неповторимость. (Приписал последнее предложение, вспомнив, недавний рассказ какой-то американской звезды, жаловавшейся на приставания некого босса: он снял свои носки, скомкал и швырнул ей в лицо. В расчёте, понимай, что та возбудится.)
Но Шишкин такого предисловия не сделал. Наоборот. Он сперва дал переписку Сашеньки и Володи, происходящую в каких-то 60-х годах ХХ века. Его призвали в армию, она осталась дома. И они в письмах друг другу вспоминают их рай на даче (без родителей) и вообще всякое прошлое про себя и мысли свои другому расписывают. Длинно. Но почти терпимо. Ибо красочно.
«Одно семечко пустило росток и стало нашим деревом, вот тень его ветки елозит по подоконнику».
Но потом он принялся осуществлять не только пространственную, но и временную разорванность. — Володя оказался на войне начала ХХ века в Китае, на подавлении боксёрского (так оно называлось) восстания. Был убит. Продолжил (убитый!) писать письма, не реагируя на неполучение ответов. И Сашенька продолжает писать Володе письма, не реагируя, что пришла похоронка.
Этого трюка я не выдержал и читать бросил.
А почему я вообще стал читать?
Из-за такого пассажа:
«Современная русская проза озабочена поиском героя нашего времени. Звучит банально, но факты говорят сами за себя. Сколько ни говорили нам о «конце русской литературы» в ее классическом понимании, сколько ни твердили, что литература сводится к языку, что язык не средство, а самоцель, что категория «типический герой в типических обстоятельствах» списана в утиль и никогда не вернется в обиход серьезной критики, как и понятия «маленький человек» или «лишний человек», опыт современной прозы свидетельствует о другом. Ничего не изменилось…
Последний лауреат литературной премии «Большая книга» Михаил Шишкин написал роман «Письмовник», где героями, несомненно, являются «маленькие люди», состоящие в своей маленькой интимной переписке» (https://iknigi.net/avtor-pavel-basinskiy/84033-skripach-ne-nuzhen-pavel-basinskiy/read/page-20.html).
Меня это упоминание: «маленькие люди», — возмутило само по себе. Мне не хочется заниматься самоповторением, и попрошу прочесть коротенькую статью о «Шинели» Гоголя. — Возмутило, ибо Гоголь замахнулся своим писанием на «духовное спасение людей», пусть и в каком-то сверхбудущем. — На нечто ультравысокое. А Михаил Шишкин, наоборот, воспевал низкое, чуть не физиологическое. Причём Гоголь это делал в самозабвении (подсознательный идеал благого для всех сверхбудущего им владел {пока он его не осознал, став просто проповедовать — практически сошёл с ума, но вред этого для художественности всё-таки понял и потому второй том «Мёртвых душ» сжёг}). А Михаил Шишкин, наоборот, даже и осознав, что` им движет (слава индивидуализму), не прекратил писать (ему даже и премию дали, и он её принял).
Но какова магия премии… — Всё: премия — доказательство того, что русская литература не скисла от катастрофы великой идеи и страны.
Павел Басинский, так оценивший «Посьмовник» даже не сообразил, в чём подвох названия романа.
«Письмо́вники — сборники разнородных официальных бумаг и частных писем (на позднем этапе), выполнявшие, в числе прочих, функции справочного характера, регламентировавшие оформление различных государственных и приватных документов по двум основным параметрам:
. . . . . . . . . . . . . . . .
этикетные нормы частных, служебных и деловых бумаг в традициях этнокультурного и сословного декорума (то есть по части благопристойности и приличий)» (Википедия).
Письмовник — это не о «маленькой интимной переписке», а пример приличий. У Шишкина: интимное теперь — прилично. Ибо увековечивает неповторимость.
Молящимся на новые европейские ценности — преимущество меньшинства над большинством, когда, в частности, интимное выносится на публику — Михаил Шишкин, живущий в Швейцарии, имеет, наверно, какую-то ценность.
Но за Басинского обидно не потому, что он не заметил окна Овертона в романе.
«…при масштабном и бесконтрольном со стороны общества использовании СМИ можно любую идею из немыслимой сделать не просто принятой в обществе, а единственной нормой… за пару десятилетий [в Западной Европе] педерастия и лесбиянство стали абсолютной нормой» (https://whatisgood.ru/theory/media/okno-overtona-kakie-idei-proxodyat-pervye-stadii-vnedreniya/).
(В той части романа, что я прочёл, упомянутое окно — в поцелуях, куда не надо.)
За Басинского обидно, что он надуманности у Шишкина не заметил, а она ж маркер нехудожественности.
Тут, правда, у меня сомнение.
Вейдле различает искусство слова и искусство вымысла. В искусстве слова Шишкину не откажешь.
«Вон бузина — и та мироощущает». «Вот сосна штопает веткой небо». «…ты прошел утром по траве и на солнце будто оставил сверкающую лыжню. И запахи из сада! Такие густые, плотные, прямо взвесью стоят в воздухе. Хоть наливай в чашку вместо заварки». «Толстолобики бодаются с небом».
Искусство слова, по-моему, вневременное, выражает всегда одно и то же — радость жизни.
Но искусство — это экстраординарность, неожиданность. Её можно понимать, ещё и как след подсознательного идеала, который не вневременной, а исторический. Каждому времени — свой дух.
И вот в «Письмовнике» совершенная неожиданность — переписка между разделёнными во времени людьми ради подчёркивания того, что неповторимость индивида вечна, если просто запечатлена словами. — Искусство вымысла?
Вдруг такое есть след всё же подсознательного идеала (если гигантский маятник качания духа от коллективизма к индивидуализму в связи с крахом СССР припозднился у Шишкина, родившегося в СССР в 1961 году, в обществе коллективизма), если то письмо Шишкина о воскрешении в «Венерином волосе» написано до написания «Письмовника»?
Я стал искать в интернете, нет ли там времени написания того письма. — Первый же тычок дал время до 06.04.2006 (http://www.ng.ru/ng_exlibris/2006-04-06/1_prigovor.html). «Венерин волос» писался в 2002-2004. А «Письмовник» вышел в 2010 и «писался в течение года в Берлине и Америке» (Википедия). То есть точно после 2006. — Значит, никакого подсознательного во всё том же мещанском идеале.
Так что — сомнения прочь. Надуманность и самоповторение, а не художественность в «Письмовнике».
Можно ли это опровергнуть?
«Героиня [Письмовника] проживает долгую жизнь значительно позже этой войны, отражённую в письмах отсутствующему любимому. Подобная тема присутствует и в «Венерином волосe», где Изольда излагает мысли в письмах к Тристану, которого давно у неё нет» (Википедия).
То есть приём «разрыв во времени» был сочинён до письма о воскрешении.
Но это я себя обманул. — Воображать умершего любимого своего это не то, что жить Сашеньке больше, чем через полвека после жизни Володи.
Есть и более сильный довод. Художнику нельзя верить на слово, если это слово вне его произведения. Судить можно только, прочитав всё произведение от начала до конца. А этого сделано не было.
Тут я пас.
Соломон ВОЛОЖИН