Но это мало помогало. Только часам к трём- четырём появлялась какая-то прохлада. Её начинало ощущать потное, всё в испарине тело.
Это были выматывающие дни и ночи.
И после дождя не становилось легче. Душные, тёплые испарения поднимались над горячим асфальтом дорог и тротуаров, над крышами бетонных домов.
Люди были злы, измотаны, не сдержанны. Наверное, многие наделали глупостей.
Для меня эти две недели закончились плохо. Мне показалось: приди прохлада хотя бы на два дня раньше, мы бы с Александрой не расстались.
В городе появилось много мелкой тополиной моли. Её было так много, что воробьи и трясогузки перестали за ней гоняться.
Иногда душным утром или ещё более душным вечером кенар у соседа на балконе вдруг находил в себе силы посвистеть.
На бетонном пустынном поле ночного аэродрома мои одинокие шаги звучат, словно пистолетные выстрелы.
Изредка так же неправдоподобно громко хлопают на мокром ветру полы плаща.
Сумрак вокруг исчерчен неподвижными лучами прожекторов. Один из них вдруг появляется прямо передо мной, как полыхающая белым светом звезда, и приходится прикрывать глаза ладонью, иначе не видно, куда ступать.
Оглядываешься и видишь дельфинью голову самолёта и один из его винтов, вращающийся уже бесшумно и медленно, и ещё свою длинную громадную тень, которая тянется, тянется неизвестно как далеко.
Несколько шагов – и белая звезда впереди гаснет.
Её заслонило сумеречное здание городского аэропорта. Входные стеклянные двери, открываясь, сверкнули голубым отблеском неоновых ламп.
В зале никого.
Пустые глубокие мягкие кресла, пустые жёлтые блестящие скамьи. У касс пустые тележки для багажа.
Из сувенирной лавки на меня удивлённо таращат глаза деревянные лакированные болванчики. За стеклом прилавка разложены так никем и не купленные металлические и пластмассовые безделушки… Бессильно раскинула рукава рубашка с цветной затейливой вышивкой.
В полумраке другой части зала высится огромный аквариум, подсвеченный невидимыми плафонами. Экзотичные рыбы длинными радужными плавниками колышут лёгкие бурые водоросли…
Кажется, что люди покинули этот аэропорт и только умные машины ещё продолжают освещать посадочные полосы, нагнетать в холлы чистый воздух, поддерживать температуру воды в аквариуме и отсчитывать на циферблате огромных настенных часов минуты, сутки, годы…
В первый мой день в Новосибирске я попросил отвезти меня в берёзовый лес.
Тому, безусловно, была причина, но не вполне понятная даже мне самому, и поэтому объясняемая просто: хочу побродить по берёзовому лесу.В Средней Азии и Казахстане я прожил двадцать один год. Видел удивительные по красоте места и в горах, и в степи, и в пустыне. И много замечательных людей встретил. И многих из них потерял…
Много всего было пережито за это время. И тут в тридцать пять лет я, как блудный сын, по отчему дому затосковал – о Поволжье, где жил-то всего два года, но откуда родом мои предки по материнской линии: Пискаревы и Овсянниковы.
Всё чаще возникали в памяти то обрывистые, то пологие берега Волги, соборы и церквушки на холмах… Леса сосновые и еловые… Поля и берёзовые рощи… Серебристая рябь впадающих в Волгу речушек…
Покупал фотоальбомы с древнерусской архитектурой, с пейзажами средней полосы России, с репродукциями художников-передвижников.
Рассматривал карты с названиями знакомых мне городов: Плёс, Кинешма, Юрьевец, Пучеж, Городец…
Мне нравилось произносить вслух эти названия, на долгое время мной забытые.
Находил на картах и деревни, где бывал: Решма, Бабье, Беляйцево, Щипакино, Ширмакша, Божонки, Боярское, Косоурка… Тамошние речушки, где рыбачил и которые переплывал или переходил вброд: Белянка, Моча, Лоймина, Ширмакша…
Можно, конечно, над всеми этими сантиментами посмеяться, но так было. Такая ностальгия всегда, как полынь… Но она была бы ещё горше, узнай я тогда о случившейся беде в родных местах.
Печальная картина.
Когда вышел из подъезда, почувствовал, что мутное солнце, висевшее над городскими крышами, не было весенним. С неба веяло холодом. И снег, и воздух были стылыми, как перед новой, долгой, долгой сибирской зимой.
Это меня встревожило.
Потом я понял истинную причину тревоги. Её телефон не отвечал. Долго. Очень.
Я убрал от уха ладонь с мобильником и вспомнил строки Маяковского: «...Ничего. Покреплюсь. Видите – спокоен как! Как пульс покойника...».
Отдавшись безрассудной любви, ты можешь проиграть, а можешь и выиграть. Но если в любви ты вдруг решил быть расчётливым, ты проиграешь наверняка. Уже проиграл...
Перебирал, просматривал свой архив: письма, фотографии, дневники, наброски очерков, стихов... Что-то рвал. Перелистывая юношеские записные книжки, нашёл небольшую поэтическую акварель, созвучную моему настроению.
«...Сегодня
Перепутаются даты
И времена
Сегодняшнего года.
Сегодня небо белые
Осыплет астры.
И станет светлою печаль –
Моя дорога...».
Продолжение в следующих статьях...