Клемин разработал процессы — один «горячий», другой «холодный» — в кислой среде. Благодаря этому появилась возможность «разворачивать» коровью цевку, то есть цилиндрическую часть кости, в пластины, из которых далее можно делать все что угодно.
И кто бы мог подумать, что к таким результатам приведет чтение книжки «Технология обработки кости, изготовления зубных щеток, бильярдных шаров, дренажных труб», отпечатанной в Санкт-Петербурге. Сейчас, конечно, на Севере расцвета в обработке твердых материалов нет. Это однозначно. Есть мастерицы, которых мы хорошо знаем, есть и безвестные бабушки, кстати, не худшие, нежели мастерицы — члены Союза художников. Они занимаются обработкой шкур: торбаса, кухляночки, малахаи.
Тревожная примета времени. Там, где приходят эрзац-предметы, нарушается культура. Эта связь уклада жизни с культурой — прямая. Там, где отказываются от нарт, от ношения национальной одежды, обуви, где все заменяется искусственными материалами, там отпадает потребность в искусстве мастеров, отмирает традиция, забывается технология. Рвется связь поколений.
И подтверждение этим словам мы находим на всем нашем Севере. Почему ительменская молодежь поселка Ковран не хочет учиться древним ремеслам? Да потому, что там уже давно разрушена вся национальная «инфраструктура», если так можно выразиться. И получается, что люди и благ цивилизации не очень-то вкушают (в отличие от горожан), и от земли оторваны. Это и бьет по молодым душам, по культуре.
Могу сказать смело: замена собак вездеходами и «Буранами» приведет северную культуру к гибели. Это к вопросу об «инфраструктуре».
Ведь до чего доходило: еще несколько лет назад в печати пытались доказать, что главный ущерб камчатскому лососю наносит аппетит ездовых собак! Даже данные приводились, сколько съедали собачки в царское время. Выходило, что этой рыбой можно было накормить всю Европу. Правда, никто не упоминал, что на корм шла лощавая горбуша и голец, а на длинных перегонах нерпичий жир. Зато сигнал к уничтожению собачек был дан.
При слове «собачка» Чара снова тревожно вглядывается в лицо хозяина, встает с подстилки. Но все спокойно. Самое обидное для нее — никто не собирается на охоту.Охота вообще особая статья в жизни художника. Отними у него лес, и может захиреть его искусство.
Посидеть у костра после охоты на уточек, вспомнить Гошу Поротова, его стихи почитать вслух. Ты знаешь, одно дело читать его стихи на бумаге, другое — произносить в комнате, и совсем особое дело — прочесть их у костра, когда по лесу разносится аромат ухи из чавычи...
— Как из чавычи? Ее же нельзя ловить!
Да все нельзя. Однако ж можно. Я, между прочим, очень положительно отношусь к браконьерству. Но, конечно, без уголовщины, когда икру вывозят УАЗиками, чтобы в Москве продать... Рыбки надо ловить, столько, сколько ее нужно для организма. Особенно, если ты — камчадал. Камчатка вообще не даст в обиду своих детей. Считается, что нужно съездить на материк, чтобы набраться здоровья. Могу с этим поспорить. У нас столько защитных растеньиц, что, если бы мы употребляли их все в пищу, нам не нужен был бы никакой материковский курорт. У нас был бы абсолютно здоровый цикл жизни. Я, между прочим, не был на материке до семнадцати лет. Знаешь, что больше всего меня поразило — воробей. Он прыгал, не бежал, а прыгал! У нас на Камчатке прыгающих птиц нет...
В таких разговорах он всегда отстаивал свою Камчатку.
— Посмотрите сами. Сходит снег — пошла черемша. Для того, чтобы получить столько витамина С, сколько его в черемше, нужно съесть черт знает сколько лимонов. Фитонцидов больше, чем в чесноке. Ее можно сушить, солить, квасить, делать зеленую икру. Потом идут папоротники, морская осока. Затем цветет кипрей — иван-чай, молодая пучка, она же сладкий борщевик. За ними — сарана, из ее корней люди делают муку... Цветет шиповник. Собирая его лепестки, мы не наносим ему вреда, он плодоносит и без лепестков. Сушеные, они идут в чай. А осенью...
Разговор с Григорием Клеминым о прикладном искусстве постепенно переходит в разговор о природе, об истории Камчатки, о ее прошлом и будущем.