Как же паланские культработники и культчиновники думают сберечь и развиты богатую, и неведомую для многих великую северную культуру? А где, в конце концов, русский фольклор бытующий на полуострове с незапамятных времен, богатейший словарь казаков-первопроходцев? Ни того, ни другого.
Как нет и третьего. Но это уже напрямую связано с экологией. Летом-88 пришлось участвовать в экологическом митинге на площади Ленина в Петропавловске-Камчатском. Много молодежи пришло. И я задал вопрос ответработникам области: будут ли у нас, как в Исландии, дома отапливаться подземными источниками или нет. А как в Японии —- многомиллионной стране — решаются такие проблемы?
Вразумительного ответа не услышал ни я, ни собравшаяся, на митинг молодежь. У нас по-прежнему на отопление домов и канцелярий рубят леса, завозят дорогостоящий уголь, а в Исландии, как и встарь, закачивают под землю холодную воду для получения энергоемкой, горячей на выходе.
Иной северянке природа Запада страны покажется мертвой. И вот почему. 1982 год. Местом отдыха наша семья выбрала не Паланские озера с их горячими источниками, не Начики и Паратунку, а Черное море. Умаялись, пока добрались туда. Правда, увидели парад смеха в Геленджике, потом дольмены в горах. Но и узнали другое — на берегу Черного моря под Новороссийском мазут, форель перевелась в реках, пчел у моря нет от химикатов, коими опыляют виноградники, вымерли. Грустным взором, смотрела на все это моя жена.
Но самое страшное оказалось впереди.
Возвратились на Камчатку, говорим с одной журналисткой об экобедах материка.
— Что это так вас волнует? — недоуменно спросила она.
Вот и поделились горем-бедою. Если бы мы расписали путешествие, пляжи южные базары, тогда другой коленкор. А тут к чему чужие треволнения, когда и своих достаточно. Не так давно журналисты в самом деле слабо реагировали на крики природы о помощи. Правда, к счастью, ныне ситуация изменилась. И самое главное — сняты ограничители, цензурные барьеры.
Материк же и ныне поставляет неутешительные факты. В родной деревне на Дону, позапрошлым летом, не увидел ни одной пчелы, летало несколько слабосильных ос. А на гибель пчел повлияли клещ в содружестве с ядохимикатами. И там, где в детстве пролетало НЛО, завораживая нас своим сиянием, самолет опылял наливающуюся пшеницу.
Давным-давно, на Камчатке, я написал стихи о воробьях, которых тут нет, и-по которым я скучал. Прошли годы. Однажды иду по городу во вьюжном феврале и вижу — скачут по улицам воробышки. Я не поверил глазам своим, но старожилы объяснили, что воробьи уже лет десять как прописаны на Камчатке. На материке им жить, видимо, теперь не с руки. Грачи от ядохимикатов убегают на железнодорожные станции и селятся там. Воробьи же махнули и того дальше.
Ах, думаю, все у нас не по-человечески выходит. Редкая для Севера птица — воробей — приживается тут. А с домашними коровами становится хуже. На материке цены на молоко за/литр выросли на базаре до рубля. На Камчатке пока терпимы. Но это до поры, до времени. Но уж очень, мало держат их — камчатцы в своих дворах. В окружном центре Палана встретишь корову только на совхозной МТФ да на подворье дворника окружной радиоредакции Василия Шарапова. Корове у него вольница: сама пасется, без всякого присмотра и домой сама приходит. Как в Швеции, где о стойловом содержании коров совсем не пекутся, а стараются выпасать их даже без пастуха. Клетки, заточения не переносит ни человек, ни животное. Понимают это в Швеции, понимает это Шарапов. Другого ответа нет. Как и в случае: что лучше — бугай или осеменатор с длинным-предлинным шприцем.
В природу природы, в природу животного, человека, если и приходится вмешиваться, то надо бы крайне осторожно. К чему приводит наша незрелость в данном вопросе? К трубящему беду Байкалу. И каждый из нас вспоминал на материке о воде из Авачи-реки или из Паланы-речушки, светлой, как глаза Родины.. Чистой, как уста матери. О жирном, от буйных трав, здешнем молоке: неделю стоит в комнате, не портится.
Антонина сказала о русской Европе: «Мертвый ваш край». И права она: не встретишь там такого раздолья цветов и трав, как здесь.
Берегу камчатско-командорский край.
Я ветку не сломал,
Лишь зацветала тундра,
И ветер бушевал,
И тундре было трудно.
В квартире, где темно,
Я не поставил ветку,
Не озарил окно,
Не изумил соседку,-
И, встретив на горе
Меня, как будто сына, *
Согрела в сентябре
Огнем-красой рябина.
...Несет огромный букет донских воронцов человек. Воронцы растут в степи только в одном месте, у широкого леса. Букет предназначен учителям — дочь окончила десятилетку.
Были и у меня осечки. На камчатской сопке загорали мы с моей будущей женой. Неожиданно перед нами вырос алый, необыкновенной красы цветок. Рука машинально потянулась к нему, сорвал! И тут же пожалел. А вдруг он был один-единственный на всей сопке, И впрямь, поискал в округе, близнецов не оказалось. Цветок — жар-птица, прости меня.
Жена моя будущая отругала меня за неразумный поступок. Может, потому ей вскорости приснился сон: птица летела к ней с цветком, зверь нес цветок, рыба плыла к ней с цветком. Так или иначе, но то была мне наука на будущее. Цветок будто пожертвовал собою и спас другие: зарекся я рвать без надобности цветы в тундре. И печалюсь, если вижу, как другие, подобно гуннам, проходят по цветущим лугам. Весной, в Усть-Палане, на сопке расцветают особого рода подснежники, недолго они любуются солнцем, морским простором — эспэтэушники, школьники будто скашивают их косой, в мгновение.
...Продолжение в следующей части.