За второй чаркой, будто сама собой, налилась третья, потом — четвёртая. Звёзды стали подмигивать Галайко, словно и их взоры затуманила какая-то ихняя — небесная горилка. Радостно стало у чумака на душе, что весь свит наче с ним заодно. «Что ни кажи, — думал он, зачаровано глядя на сузирья, — а степь, она всё понимает. С чем к ней придёшь, тем она и ответит. Если злой ты, так и всё, что увидишь в степи — будет злым: и разбойников встретишь, и татар, и гром с дождём будут, наче твоя тень. Если надурить надумаешь степь, так она тебя так закрутит-завертит, такими путями-дорожками направит, что и откуда родом позабудешь, пока хоть якое-нибудь село знайдешь. А с таким, як я, — тут чумак закинул руки за голову и заулыбался ещё сильнее, — степь и выпить не откажеться, и мысли благостные поддержит, и сон потом постережёт».
Вдруг за Галайкиным возом послышались не то шаги, не то какие-то шорохи. Галайко мигом вскочил на ноги — поди знай, откуда столько прыти нашлось — и, привстав на носки, придерживаясь за борт мажи, выглянул из-за неё. Сперва он заметил какую-то тень — будто чёрная кошка прошмыгнула от его воза к соседнему: воображение тут же нарисовало лапы, морду, торчащие уши — хвоста же у твари почему-то не было. А ещё через мгновение чумак отшатнулся в сторону и перекрестился: увидел он, — мог бы и как перед Богом поклясться, — чуть поодаль, возле Сорокинской мажи — женскую фигуру. Была она невысокой и худой, как дивчина-пидлиток. Прищурился Галайко, чтобы рассмотреть жинку-дивчинку получше, но она тут же исчезла — словно растаяла в темноте. Не увидел чумак ни её лица, ни во что она была одягнена, да и был ли вообще на ней одяг. И тут наче глиняный жбан упал и разбился в его голове. Она! Она! Кто ж ещё це мог быть! Такая ж тощая, и ростом — как его помершая два года назад жена, и волосы — как были у неё.
«От ты ж, чума! — он плюхнулся на землю. — С того света явилась, суча дочка, як учуяла, что я выпив!»
В селе Галайчиху недолюбливали, считали дивакуватой, в плохому сенси — опасались. Хоть и была она молчаливой, но умудрялась ссориться со всеми почище горластой Горишихи: проплывёт мимо наче царица, нос задерёт выше церковного купола, а стоит кому что сказать, пошептаться тихонько за её спиной — или даже просто послышится ей — вернётся и якось так уставится на тебя, что кажется, ты не иначе под водою очутился, где воздуха нема. И везде свои порядки и правила старалась навязать. Вдобавок, как ребёнок, будто бы не понимала, что есть что-то, что ей не принадлежит — зайдёт в чужой сад и давай себе яблоки рвать: причём, бывало, и вовсе наглела — сорвёт, укусит раз — и выбросит, и тут же за другим тянется. Но больше всего доставалось от неё мужу: придёт Галайко пьяным домой, и вроде и скандала не слыхать, а потом три дня ходит бедолага, словно стая собак его облаяла. А если они вместе на ярмарку выезжали — страшно и вспомнить! Якщо бы в той час, когда Галайчиха свалилась с крыльца и свернула себе шею, не помогал Галайко Лисице с другими хлопцами, многие сельчане решили бы, что сам он и отправил её на небеса. Если, конечно, на небеса... Ходили чутки, что Галайкина жена была ведьмой. Потому, говорили, Бог дитей ей и не дал, что она с нечистью шашни крутит. «Хто зна? — расплывчато отвечал на распросы Галайко. — Может, и ворожит! Меня же вот заворожила!»
Продолжая причитать и качать головой, чумак снова наполнил чарку. Но не успел он поднести её ко рту, как словно и впрямь нашептали на него — вспомнил Галайко, какой гарной была его жена, когда он в первый раз её увидел. «Тьфу ты, химера!» — выругался чумак, а у самого и сердце сжалось, и слёзы выступили. «Ой ты, клята доля-недоля», — он протёр рукавом глаза и одним глотком опустошил чарку. Всё поплыло перед ним, закружилось — завертелись звёзды, как снежинки в метель, закачалась земля, как човен. Тут Галайко и заснул — оперевшись спиной о колесо, с чаркой в руке и наполовину порожней пляшкой под боком. Но перед тем как это случилось, приметил он, что кто-то роется в его возе. А может, це ему вже приснилось.
Подписывайтесь, комментируйте, ставьте лайки и скачивайте мои книги на ЛитРес и Ridero.