Лагерь и зона, к сожалению, избыточно заполняли советскую действительность - и яростная интенсивность смыслового наполнения трёх самых знаменитых, ставших песнями, стихотворений Алешковского такова, что песни эти не могли не стать народными. Их поют, не зная автора слов; считают порою, затягивая в пьяных компаниях, родившимися в глубинах лагерных, страшных, мучительных дебрей; они звучат, рассекая волны грядущего, точно своеобразным предупреждением: так не должно было быть, но – было, было. А бывшего из истории не изъять, ни при каких условиях, что и позволяет песням входить в будущее, естественно, совершенно не похожее на былое. Песни гудят, разрывая пространство; но проза Алешковского живёт инакою жизнью. «Кенгуру», чей язык переливается лукавством и пропитан сатирою, льётся по линиям плутовского романа, и повествование старого вора с яркой яростью восстанавливает прошлое, снова замешанное на лагерной яви… Рассказчики, от имени которых строятся романы Алешковского, выдираются из н