Ю. АРБАТ / 1964 г.
Если на какой-нибудь выставке русского народного искусства посетитель подойдет к витринам, где показаны работы богородских резчиков по дереву, он прежде всего обратит внимание на обилие медведей. Богородские резчики не изображают своего любимого героя в обычной обстановке: лежащим в берлоге, таскающим мед из улья или что-нибудь в этом роде.
Фантазия мастеров, сохранив характерные черты неповоротливого, косолапого лесного жителя, в то же время наделила медведя, как это бывает в сказке или басне, человеческими качествами - трудолюбием, любознательностью, пристрастием к музыке, к чтению. Богородцы очеловечили медведя. Вот медведь ловит рыбу, а медвежонок помогает родителю вытаскивать добычу из проруби. Вот он качается на качелях сам или качает парочку: парня и девушку. А вот два медведя колют дрова: один замахнулся топором, а другой придерживает плаху. Одним из самых популярных сюжетов являются "кузнецы": медведь и крестьянин куют. Стоит двинуть одну палочку - и медведь ударяет молотом о наковальню; двиньте другой палочкой - и ударяет второй молотобоец-крестьянин.
Подобные "кузнецы" встречаются среди игрушек и других народов; во Франции, например, давно существуют близкие к этой игрушке точенные из дерева "молотобойцы". Но особенность и наивная прелесть русского решения темы в том, что здесь товарищем мужичка по труду является богородский герой - медведь. Недаром великий французский скульптор Роден так любил именно эту игрушку.
Можно видеть, как медведи боксируют и качаются на доске, как мишка разговаривает по телефону, танцует, едет на велосипеде, крутит ветряную мельницу, поет, гнет дуги, бражничает, сидя в обнимку с бочонком. Известны и сцены: некрасовский Топтыгин мчится, развалясь в санях, увлекаемый обезумевшими от страха конями; медведь показывает свое простодушие в уговоре с крестьянином, старающимся заполучить себе то "вершки", то "корешки".
Жизненность этого образа сказалась и в наши дни. За последнее время появились богородские игрушки, безо всякой натяжки, легко, свободно и искренне связанные с таким великим событием, как завоевание космоса советской наукой. Мишка с любопытством смотрит на спутники и ракеты. "Карусель" изображает двух медвежат, над которыми видны спутник, ракета с Лайкой, космическая станция и даже, предвидя реальные события, корабль с летчиком-космонавтом.
Часто эти фигурки и сценки являются, так же как и "кузнецы", "игрушками с движением": достаточно дернуть за шнурок или нажать кнопку, и "действующие лица" приходят в движение: гусь будет стараться ущипнуть бегущего от него медвежонка, два трудолюбивых медведя примутся колоть дрова, а спутники и ракеты пронесутся над медвежьим населением. Богородские резчики относятся к своим мишкам и Михал-Иванычам, как к давним приятелям, чей характер, привычки, причуды и слабости им хорошо известны.
Режут в Богородском, конечно, не только медведей, но и других зверей и животных, бытовые крестьянские сцены и фигуры, предметы домашнего обихода, вроде хотя бы вешалок. В тех произведениях, где сохранены традиции и виден талант мастера, радуют нас сила, ясность, простота и мудрость народного художественного творчества.
В продажу эти вещи поступают либо в своем первозданном виде, как здесь именуют, "в белье", то есть игрушка или фигурка, вырезанная из липовой чурки и украшенная, "расписанная" резным орнаментом. Но иногда ее покрывают светло- или темно-коричневой морилкой, лакируют или, что менее приятно, подкрашивают.
И вот эти, в сущности, очень простые, но такие милые народные игрушки завоевали огромную любовь и популярность и у нас в стране и за границей. Фабрика "Богородский резчик" производит их ежегодно на сто тысяч рублей.
На Всемирной выставке в Париже в 1937 году артель была удостоена высшей награды - "Гран при". На Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году богородцев наградили даже двумя медалями: отдельно за скульптуры из дерева и за игрушки.
А давно ли деревню Богородское можно было назвать "медвежьим углом" не только из-за любви к медведям, героям резных игрушек, а и в более привычном понимании, как место глухое, оторванное от жизни, со своим незыблемым, чудом сохранившимся укладом!