Я никогда не вёл дневники - не испытывал к этому никого внутреннего порыва. Вся моя жизнь, до сегодняшнего дня, не нуждалась в дополнительном запоминании или увековечивании на каком-то современном папирусе. До своих 24 лет я не успел испытать ничего серьезного: ни безудержного горя; ни безудержной радости. Пули не свистели над моей головой, когда приходилось отстаивать честь на дуэлях и в прочих мордобоях, а сердце мое только закалилось после нескольких неудач на любовном фронте, о которых я может быть и вспомню в дневнике моей новой жизни. Так или иначе я стал явственно ощущать, что наш социум просто создан для того чтобы оберегать каждого, кто умеет ровнехонько уложится в существующую систему координат от серьезных потрясений.
А если я задам в уравнении другие координаты? Начну ли я испытывать жизнь по-другому? - задаю я себе вопрос, сидя в автобусе, который душно потащил меня в столицу через Владимирские светофоры. Пассажиры не смотрят в окна, им осточертел этот пейзаж. Они измучено спят или через чур суетятся. Мы огибаем Золотые ворота вместе с дохленьким, трясущимся троллейбусом и ветром, разгулявшимся между нашими холмами. Рога - токосъемники троллейбуса с грохотом слетают с проводов, и он остается позади, а я улыбаюсь.
Прощайте, Золотые ворота без ворот, все равно отчислений с моей зарплаты не хватит, чтобы приделать вам новые, да и не нужны вам новые створы. Все-таки без ворот вы выглядите более символично, по-русски: гостеприимно и одновременно по-разгильдяйски. Писать становится невозможно - дородная тетя уже храпит на моем плече, и я тихонько толкаю ее. Она дергается и просыпается, косится на меня через бесконечный шарф, и толстые щеки, что-то бормочет, но я ее не слышу, в моих ушах играет любимая "Soldier of Fortune". Тетя не понимает, что я прощаюсь с городом и нам с ней не по пути. Я никогда не смогу объяснить ей о чём поется в моей песне через такой плотный шарф и такие пышные щеки. Мне следовало сесть с краю, ближе к проходу, тогда я смог бы в любой момент сбежать от нее. Парень я не маленький - со спортом дружу с детства, а до Москвы три с половиной часа трястись - придется потерпеть.
В новую жизнь провожать на вокзал меня приехали мать и старшая сестра, отец не поехал и лишь пожал плечами с порога - мол попробуй столичной жизни, раз так загорелся, вернутся всегда успеешь. Он с самого начала не верил в мое предприятие. Мать просто боялась за меня и ревела так как будто провожает меня на войну, то порывалась прыгнуть за мной в автобус, то возвращалась к сестре промокнуть слезы об ее парадную куртку.
Будет тебе так надрываться, мать, - пытался выразить я взглядом. Мне стало неудобно за этот цирк, и я перестал смотреть в окно, уткнувшись в телефон. Я животное, которому плохо в клетке. Отпустите меня на волю - вопят мои глаза, и я заставляю себя смотреть на быстро уменьшающуюся мать. И все же слезы смыли её. Я открываю закладки с московскими вакансиями, смотрю на размытые цифры и пытаюсь успокоиться. Резиновая ли Москва? Скоро проверим!