Кто такой Иешуа Га-Ноцри в романе Булгакова «Мастер и Маргарита»? Кто его прототип?
Рассказ об Иешуа написан Мастером с подачи Воланда. И мы уже разбирали, что этот рассказ лжив. Этого вопроса мы касались в предыдущей статье. Здесь ясно, что Воланд сначала провоцирует Берлиоза на троекратное заявление о своем (и всей страны) атеизме (отречение от Бога), а затем говорит ему «Иисус существовал». Это не ложь? Да, вы можете сказать, что Воланд не верит в божественность Иисуса, почему и пытается показать, что это всего лишь человек. Но, во-первых, если Воланд все-таки дьявол и присутствовал при всех ключевых сценах религиозной истории, то он не просто «верит-не верит», а ЗНАЕТ, что Иисус – Бог. Знает, но все равно всех убеждает, что это не так – это не ложь? Тут уж вы определитесь – или вы полноценные атеисты, и тогда сам Воланд – вымышленный персонаж, о котором и говорить-то (например, что он не лжет) странно. Или вы не совсем атеисты, но тогда вы должны признать, что Воланд – дьявол, а значит, точно знает, что Бог есть.
И если вы все-таки будете говорить, что Иисус на самом деле не Бог и т.д., то рассмотрите вопрос вот с какой стороны. Все дело в том, что об Иисусе мы узнаем из Евангелий. Это первый и единственный источник, рассказывающий подробно о Его жизни среди людей. Здесь есть нюансы (наличие апокрифических евангелий, вопрос о времени создания канонических евангелий, упоминания Иисуса в других произведениях того времени, в том числе в полемических сочинениях против христиан и т.д.), но факт остается фактом: первый, главный и единственный подробный источник сведений о Христе – это Евангелия. Более того, несмотря на нюансы, Евангелия дают массу реалистических деталей, касающихся именно личности Иисуса – такие детали, которые невозможно выдумать (например, манера речи – в т.ч. постоянное повторение вводного слова мо многих высказываниях «Истинно, истинно говорю вам...», «Марфа! Марфа! Ты заботишься...» и др.)
Поэтому, даже становясь на точку зрения, что текст содержит искажения, что что-то происходило не так как описано и т.д., т.е. придираясь к фактографической точности этого первоисточника, тем не менее, мы не можем полностью перевернуть его. А Воланд переворачивает.
Странный образ Иешуа
И дело не только в том, что он изображает Иисуса всего лишь человеком – дело еще и в том, что человек этот, мягко говоря, не впечатляет. Иисус – яркая личность, способная на резкие слова и поступки (вспомним изгнание торговцев из Иерусалимского храма). В Евангелиях мы видим Иисуса и в спокойном состоянии, и в гневе, и в сомнениях, и в усталости, и в радости, и в скорби и тоске (молитва в гефсиманском саду), и в горе (сцена воскрешения Лазаря) и т.д. Он – везде разный, хотя и один и тот же – совсем как мы. Каков же Иешуа Воланда? Он везде одинаковый – умиротворенно-добренький, местами почему-то дерзкий, и лишь единожды слегка испуганный («отпустил бы ты меня игемон»). Евангельский Иисус как кремень – если он молчит, его не заставишь заговорить. Если он говорит, то говорит именно то, что считает нужным сказать. Воландовского Иешуа достаточно один раз вытянуть бичом и он становится покорным и услужливо-многословным. Более того, он утверждает: «ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил». Приглядимся внимательнее к этому моменту. Иешуа рассказывает, что сначала Левий Матвей относился к нему плохо, но он поговорил с ним и вот уже Левий бросил деньги на дорогу и стал спутником Иешуа. Но при этом он записывает в пергамент непонятно что. Как такое может быть? Даже студент, торопливо записывающий лектора на лекции, допускает ошибки и неточности, пропускает что-то не успевая записать, но он не интерпретирует (некогда) – и конспект иногда чудовищно искаженный, но отдельными фрагментами фотографически точно воспроизводит слова лектора, его выражения, словечки и пр. Да, можно сказать, что тут и там неправильно, но нельзя сказать (как Иешуа), что «решительно ничего из того, что там записано, я не говорил». Если же человек записывает по памяти – то да, он может исказить самую суть. Но Левий не записывал по памяти, он ходил по пятам за Иешуа и дословно записывал то, что слышал. «Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил».
Но Левий был сборщиком налогов и про него нельзя сказать, что он «ничему не учился». Значит что же, Иешуа лжет? Определенно. Потому что человек, который «ничему не учился» не может записывать. Если же он записывает (прямо во время разговора), то он не может «перепутать» - он фиксирует дословно. И в любом случае он не может записать так, чтобы «ничего из того, что там записано, я не говорил». Все это не согласуется одно с другим. И поэтому Иешуа, который сам себе противоречит, где-то неизбежно лжет. Более того, далее он показывает умение читать мысли, на расстоянии лечить головную боль (и при этом говорит «я не врач», утверждает, что понял мысли Пилата потому что тот, якобы водил рукой, гладя собаку, и что-то шептал – что тоже, мягко говоря, недостоверно). Только что он услужливо лебезил и глупо переспрашивал «назови имя!» – «мое?», а тут вдруг начинает говорить уверенно и дерзко.
Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.
Вам тут ничего не кажется странным? Употребление высоких слов («истина») в мелко-фактологическом смысле («болит голова»), что девальвирует содержание этих слов. Намеки на свою судьбоносную роль («являюсь твоим палачом»), сопряженные с показным сожалением («что меня огорчает»). Разоблачение собеседника («у тебя болит голова, ... ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня... мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан») и даже обещание благодеяния («Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет») – как всегда, смутно-неопределенное, допускающее варианты, но неизменно заставляющее отнести это благодеяние к нему. Кстати тут прямо не сказано, перестала ли болеть голова у прокуратора, и излечил ли его от этой боли Иешуа – могло ведь быть и так, что приступ закончился, а Иешуа просто заметил это и сказал. Но даже если Иешуа проявил доброту (как-то весьма выборочно и напоказ) и вылечил Пилата от приступа боли, то разве интерес Пилата к Иешуа является объективным и подлинно личностным – или это интерес к ловко выражающемуся целителю, который помогает избавиться от боли, т.е. интерес по-существу, корыстный?
В общем Иешуа лжет, притворяется, совершает мнимые благодеяния напоказ и говорит – ну совсем как Воланд, в точности. То есть это некое осветленное отражение Воланда, благодушно-благодетельное. Это то, каким Воланд желает себя показать – он ведет себя именно так. Но в любом случае, это никак не то что не соответствует, но даже и не перекликается с Евангельским образом Иисуса – ни в одной детали.
Сюжет о суде Пилата над Иисусом
Заметим, что рассказ даже сюжетно абсолютно не соответствует ни одному из евангельских рассказов об этом событии (а они есть во всех 4-х Евангелиях).
Пилат во всех евангельских рассказах задает Иисусу главный вопрос: «Ты Царь Иудейский?» Что с точки зрения представителя римской власти вполне логично, так как он считает именно вопрос о власти корнем обвинения против Иисуса. Здесь кроется главный момент обвинения с точки зрения Евангельского Пилата – с самого начала ему ясно, что тут идет некая интрига между членами Синедриона и Иисусом – и в этом суть дела, а римская власть тут совершенно ни при чем. Именно поэтому Пилат, узнав что Иисус – галилеянин, отправляет Его к правителю Галилеи Ироду. А потом, когда Ирод в знак примирения присылает Иисуса обратно, Пилат настойчиво пытается отпустить его в честь праздника, потому что Иисус для него совершенно безобиден. И лишь только по воле Синедриона утверждает для Иисуса смертный приговор, показательно умывая руки, т.е. снимая с себя ответственность за Его смерть.
В рассказе Воланда все совсем не так. Именно Пилат приговаривает Иешуа к смерти, якобы, за слова о том, что «всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». Несмотря на то, что тут говорится, что это смертный приговор (не будем тут копаться, допустим, это так) – Пилат почему-то пытается отпустить Иешуа, на что Каифа троекратно возражает. Но раз он уже подписал приказ о казни для государственного преступника, подбивавшего на бунт против кесаря, как его можно отпустить? Нелогично.
Это не единственная нелогичность в рассказе Воланда об Иешуа.
Нелогично, что Пилат прежде всего интересуется, не Иешуа ли подбивал разрушить Храм, как будто Пилату есть дело до какого-то там туземного храма и как будто Синедрион, обвиняя Иешуа (и даже подослав Иуду спровоцировать на разговор о власти кесаря, где тут же Иешуа и арестовали), не выставил это главным обвинением. Зачем вилять вокруг да около, будто бы случайно, в самом конце, когда уже собрался отпустить Иешуа, он спрашивает у секретаря «это все?» и тот отвечает «нет». Зачем самое главное обвинение припрятали в самый конец? Разве не с этого надо было начать? Разве Пилат не говорит в самом начале допроса, что «за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить» - и зачем далее разговор о Левии Матвее, если главное записано не им, а Иудой, или кем-то подслушивавшим разговор Иешуа с Иудой? Зачем он пытается подтолкнуть Иешуа к отрицанию разговора с Иудой о кесаре, ведь ВСЕ ЗАПИСАНО? Зачем Пилат кричит в самом конце допроса «И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись!» Куда уже дальше беречься человеку, которого ты уже осудил на смерть?
Да, для Воланда подобное театральное разворачивание сцены весьма понятно: драматический разговор, прокуратор готов отпустить несчастного Иешуа, но тут оказывается еще одно обвинение – и это уже гибель. Он уже почувствовал симпатию к Иешуа, уже размечтался, как Иешуа будет его лечить от головной боли во дворце на море, и они будут беседовать о философии – и тут такой удар! Театр. Но для допроса преступника римским чиновником, вполне логично и правдоподобно (хотя и кратко) описанного в Евангелии, этот театр нелогичен, неправдоподобен и ярко отдает дешевой мелодрамой.
Воланд любит устраивать мелодрамы (как правило, с плохим концом, хотя и выдает себя постоянно за благодетеля), но римский наместник этого делать бы не стал. И дело даже не в том, что он не будет совершать показных поступков (будет: умывание рук стало вечным мемом), но ему не надо рисоваться перед окружающими. Он делает дело и даже интригует вполне логично и понятно: отправляет узника к своему противнику Ироду, в знак примирения. Евангелия здесь до крайности жизненны и правдоподобны. А вот рассказ Воланда – это затянутая дешевая мыльная опера. Так что это тоже ложь. Причем многократная и многоуровневая.
Иешуа Воланда нелогичен полностью. Сначала он покорно-глуповатый, потом почему-то дерзкий и самоуверенный, потом неожиданно снова становится глуповато-испуганным: «А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят убить». Как это контрастирует с недавним: «твоя жизнь висит на волоске! – уж не думаешь ли ты, что ты ее подвесил?» Только что он был господином положения и вдруг снова стал размазней. Какой-то действительно сумасшедший.
Здесь важно понимать одну вещь: мы можем согласиться с тем, что говорят Евангелия о Христе. А можем не согласиться. Но мы не можем согласиться частично: верим, типа, что кто-то в таком роде существовал (какой-то Иешуа Га-Ноцри), но, типа, не верим ничему другому, что о Нем рассказывают Евангелия. На каком основании мы тут верим, а тут не верим? Понятно, что в этом случае мы просто придумываем собственного Иисуса (все равно на основе единственного существующего первоисточника, т.е. опять же Евангелий), только такого, какой нам нравится. И вот это есть глупость.
Хотите верьте, а не хотите – не верьте, только сочинять не надо. Хотя Воланд сочиняет только в путь – но именно поэтому Иешуа так сильно на него похож. Потому что это тот Иешуа, которого Воланд срисовал с себя.
P.S. Лунная дорожка...
Обратите внимание, куда уходит Пилат, в самом конце, когда автор слегка приоткрыл суть дела. Он уходит по лунной дорожке в будто бы Ершалаимский сад. Но если сам «необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами» (кстати, кто сказал, что это Иерусалим?) уже много сотен лет не существует, а является лишь лунным видением, то куда уходит прокуратор? И когда Мастер спрашивает «Мне туда, за ним?», Воланд роняет странную фразу: «зачем же гнаться по следам того, что уже окончено». Обратите внимание на слова «того что». Следы оставляет не «что-то», а «кто-то». Тем более здесь, по контексту понятно, что Мастер собирается бежать по следам Пилата. Почему же Воланд говорит о нем, как о неодушевленном предмете? И почему «окончено»? Ведь предполагалось, что Пилат уходит к Иешуа, чтобы договорить то, что он «не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана»... Могу только предположить (в контексте всего сказанного выше), что вся эта сцена между Иешуа и Пилатом – видение. Именно поэтому лунное видение уходит по лунной дорожке – куда? – в никуда...