Не всегда свадьба означает хэппи-энд. В этой части Ирина Федорченко рассказывает о том, что происходило в её семье после.
Мой сын Александр родился в ноябре 1959 года. В конце 1960-го мы со Стасом развелись. В 1961-м я вышла замуж второй раз и прожила великолепные, наполненные любовью и приключениями 35 лет.
Маленьким Сашей занимались все, кто мог, – папа, мама, бабушка, дедушка, но больше всех моя мама. Она любила его безумно, безоглядно, позволяла ему всё делать. Она уволилась на работе и посвятила свою жизнь воспитанию внука. Она сразу стала бабушкой не только по статусу, но и внешне, состарившись и перестав совершенно за собой следить. Её интересовали только две вещи – её внук и её огород на даче.
Я училась, перейдя на вечернее отделение института иностранных языков, чтобы как можно больше быть с сыном, а когда ему исполнилось три года, поступила работать на полставки в школу № 165, которая находилась на улице Правды, рядом с домом. Муж Миша работал как вол, обеспечивая семью, – он вёл в школе две ставки, очень уставал, но не хотел, чтобы я работала вообще. Считал, что для семьи будет лучше, если я буду заниматься домом и ребенком сама, без помощи бабушек, игравших слишком большую роль в жизни нашей маленькой семьи. Зато к моему папе он относился не просто с уважением, а с каким-то пиететом.
Папа был замечательным человеком. Не зря у них с Мишей были всю жизнь такие хорошие отношения – оба были сибиряками, и их характеры были во многом похожи. Папа был очень добрым, скромным, спокойным, выдержанным. Никогда ни в каких даже самых тяжелых жизненных ситуациях он не позволял себе срывать настроение на других людях. Однако он бывал очень строг без слов – достаточно было одного его взгляда. Семейные традиции и режим семьи были для него очень важны, и вот тут не приходилось ждать прощения.
Однажды, когда я вернулась домой позже назначенного срока, он ударил меня несколько раз ремнем не столько за позднее возвращение, сколько за то, что я не осознала, что они волновались, не попросила прощения и нагрубила, сказав, что мне уже 15 лет, и я могу делать, что хочу. Когда он бывал недоволен мною, садился на желтый диван в гостиной, меня ставил у рояля, как певицу, и читал «нотации». Очень редко в детстве меня ставили в угол. Не помню, чтобы запрещали гулять, но я должна была прийти домой не позднее 9 часов вечера в любом случае. Папа приезжал с работы около 7 часов, мы вместе ужинали, и потом я могла идти гулять, но не ранее совместного ужина. Завтраки и ужины в семье ВСЕГДА были совместными. Все в семье родителей жили по раз и навсегда заведенному режиму и порядку, который можно было нарушать редко и только по обоюдной договоренности. Даже если я ходила в кино на вечерний сеанс, то должна была уйти из кино, не досмотрев фильм, чтобы быть вовремя дома.
Однако, несмотря на строгость моего воспитания и даже в отдельных случаях присутствие домостроя, бывали случаи, когда в родителях побеждало чувство юмора. Вот один из них. Родители ушли в театр, и тут же набежали мои друзья и подружки. В нашем распоряжении были, по крайней мере, 4 часа. Мы потанцевали и стали играть в «комсомольские» игры – бутылочку, веревочку и т.д. Потом я зачем-то вышла из гостиной, где мы все находились, и на двери увидела лист ватмана, на котором красовались написанные папиным почерком слова: «Папы с мамой дома нет, нам некого бояться. Приходите мальчики, будем целоваться». Спектакль отменили. Они вернулись домой, чего мы не слышали из-за громкой музыки, и тихо сидели в своей спальне.
Когда мы летом жили на даче, папа очень здорово делал всякие штучки из сложенной бумаги (теперь это называется «оригами»): чертиков, пароходики, кораблики. Сейчас я уже не помню, как они складывались, а раньше научилась это делать очень шустро. У папы была привычка: он всегда носил только белые крахмальные рубашки, менял их каждый день, их у него было штук 20, наверно. Обычно их отдавали стирать и крахмалить в прачечную. Носки он тоже менял обязательно каждый день, и после стирки их сворачивали в особенные узелки. Так всегда делала бабушка, потом мама, да и я только так всегда их сворачивала.
Папа иногда развлекал меня и моих подружек фокусами. Запомнился фокус с монетой: он брал монетку и долго-долго втирал её в рукав где-то около локтя. Потом просил кого-нибудь из нас три раза дунуть в то место, где была его ладонь. Он отрывал ладонь от локтя, и монеты там НЕ БЫЛО! А ещё он учил меня играть в игру с волшебным и таинственным названием, которое, тем не менее, иногда казалось мне смешным, напоминая блеяние овечки - БУРИМЕ, а можно Бури-м-е-е-е-е. Это игра в рифмы. Иногда мы играли так: каждый рисовал часть рисунка и загибал бумажку, чтобы видны были только самые кончики линий, а начало не просматривалось. Следующий игрок рисовал своё, начиная от конца предыдущих линий, и тоже загибал бумажку, и так далее.
Конечно, эти игры не идут ни в какое сравнение с теперешними компьютерными играми, но, мне кажется, дают значительно больше шансов ребёнку развиваться творчески, а не находиться в процессе игры в уже заранее заданных рамках. Впрочем, кто знает, не исключено, что здесь я выступаю подобно лисе, которая, не сумев достать виноград, заявила, что он зелен. Я ведь почти не умею играть в компьютерные игры, не в пример своему сыну. В его детстве мы часто играли с ним во всякие познавательные игры - «города», «слова» и разные настольные. Когда он вырос, появилась «Монополия». У нас её не продавали, привезти из-за границы было некому, и Сашка сам нарисовал игру, взяв у кого-то образец.
Продолжение следует
Предыдущее: "Послушали бы вы, на каком языке мы тогда изъяснялись!", "Стасик был неотразимым красавцем и пофигистом"
Делитесь своими историями! Почта emka3@yandex.ru