Мы наконец-то в Питере, и квартира с видом на Финский залив наша на девять дней, и мы выжимаем из близящегося к концу лета всё возможное. А выжимать приходится ещё как, потому что Нева на самом деле жёлто-зелёная, а хвалёные колодцы дворов пугают своим чёрным чревом, когда проходишь мимо них ночью. Даже если идёшь смотреть на разводные мосты. И Питер холодный, бесконечно холодный в это августовское утро.
Я спала, кажется, часов пять, и ноги никак не перестанут ныть со вчерашнего дня. Мы тогда в прямом смысле бегали по Эрмитажу, пытаясь увидеть как можно больше. Я — в очках и с хвостиком — отчаянно зеваю, засыпая макароны в кастрюлю.
Я ещё не знаю, что очень скоро, когда за окном будет не Финский, а свечка многоэтажки и трубы заводов вдали, я буду вспоминать о этом периоде как об одном из лучших в своей жизни. Забавно, правда? Как выцветает, выветривается из памяти всё плохое. Остаётся только Финский залив за окном, уличные музыканты, ночной Невский. А ещё то, что пока я варю макароны, я знаю, что ты рассчитаешь наш бюджет на день и заправишь постель. А потом мы наедимся шавермы где-нибудь возле Адмиралтейства.
И дело, кстати, вовсе не в шаверме.
