Представляем стихи современных русских поэтов первого ряда
Светлана СЫРНЕВА (Киров)
РОДНЯ
Не город детства моего,
а лишь его родня.
И без претензий на родство
мы жили здесь три дня.
Стоял короткий летний срок,
базар тонул в пыли.
Мы город вдоль и поперёк
три раза обошли.
А он зарылся от жары
в кленовый свой убор,
попрятал он свои дворы
за дровяной забор,
тонул в садах, в реке сидел,
ленился и скучал,
на посторонних не глядел
и нас не замечал.
И было сладко оттого
глазеть по сторонам,
что не должны мы ничего,
и он не должен нам.
Не город детства – но зато
двойник с его лицом.
Меня не держит здесь никто,
не ждёт перед крыльцом.
Пусть не причалю, уплыву
вперёд, как Одиссей, -
но здесь увижу наяву
прообраз жизни всей:
я думала – она моя,
я думала – родня,
но равнодушье бытия
царит вокруг меня.
Здесь незабудки между рам
наивные – хоть плачь,
на пустыре по вечерам
летает гулкий мяч.
И в тишине за час до сна
щемящий звук такой –
как бы натянута струна
в покосах за рекой.
ДРУЗЬЯМ
Мои старинные друзья,
сто раз забытые, быть может, -
вы все состарились, как я,
но стали ближе и дороже.
Вы – долгой памяти столпы,
её заветные страницы,
средь человеческой толпы,
средь миллионов – единицы.
Жизнь не покатится назад.
Мы все теперь друг другу вровень:
и каждый в чём-то виноват,
и каждый в целом невиновен.
При встречах мы молчим опять,
молчим – и не отводим взгляда.
Не то, чтоб нечего сказать,
а просто – слов уже не надо.
Ведь каждый знает наизусть
судьбы немое обещанье.
Какая боль! Какая грусть!
Какое долгое прощанье!
ЛИЛИЯ
Лилия белая в тёмном стакане,
не узнавая, глядит со стола.
Так же цвела она при Чингисхане,
при Иоанне Предтече цвела.
Гибли империи, рушились страны,
пепел вулканов сжигал письмена,
и страстотерпцев сменяли тираны –
но никого не узнала она.
Жизнь, чем ты дальше, тем больше в могиле
копится мёртвых – противу живых.
Но не пристало ни грязи, ни пыли
к белым одеждам красавиц слепых.
Страшен покой твоего караула,
бледный излом и кромешная мгла!
Белая лилия клюв разомкнула:
белая лилия вновь расцвела.
Всё улетучилось, всё догорело,
копятся в книжной пыли имена.
Всех проводила, на всех посмотрела,
но никого не узнала она.
* * *
Город ночной – постоялый двор
для всех, кто уснул за стенами зданий.
Строго на окнах несут дозор
чуткие фикусы и герани.
Возле дороги и там, и тут,
как на собранье, сойдясь в аллею,
клёны из воздуха влагу пьют,
искры цветов призывно белеют.
Новых просторов себе ища,
высятся травы в дремоте улиц.
Из темноты побеги плюща
целый забор обнять протянулись.
Здесь, не боясь ни шин, ни людей,
словно прообраз ожившего слитка,
переползает бетон площадей,
движется к цели своей улитка.
Смотришь и смотришь с обрыва вниз,
вглубь, где незримо ручей лопочет.
И, подойдя вплотную, навис
космос бездонной, дышащей ночи.
Вот оно, жизни живое дно,
мир без центра и без окраин,
мир, где отдыха не дано,
мир – единый всему хозяин.
Здесь виноградная зреет гроздь,
здесь в океан сливаются реки,
здесь человечество спит как гость,
который завтра уйдёт навеки.
ВОДОЕМ
Листва и крыши. Листопад -
и сон в избушке над рекою.
Так было много лет назад
и стало символом покоя.
Ты брови тёмные не хмурь,
кидаясь в память за спасеньем:
там было много грозных бурь -
и отдых в холоде осеннем.
Там поле тёмное мертво,
и первый снег уже искрится.
И рада я, что ничего
из прошлого не повторится.
Я знаю, что прожить смогу
в какую хочешь непогоду.
И я стою на берегу,
подолгу вглядываясь в воду –
в осенний тёмный водоем
среди равнины безучастной,
где затихает дальний гром
любви и нежности напрасной.
* * *
Позабыть бы всё прошлое сразу,
потому что погубит оно:
словно гиря, невидная глазу,
измотает, утянет на дно.
С каждым годом они тяжелее –
жернова, омута, камыши…
Не о юности я сожалею,
а о лёгкости юной души.
Нет, я жить не хотела бы снова,
я хотела бы лишь одного:
чтоб отпала от сердца больного
неизбывная мука его.
Ведь за муку бывает награда
на последней, предельной черте.
Если так – мне и счастья не надо:
я хотела бы жить в пустоте.
По бескрайней морозной равнине
под немеркнущим инеем звёзд
всё молчит, цепенеет и стынет,
и ямщик у кибитки прирос.
В ледяной он, в хрустальной оправе,
он в студёное марево вжит.
Он не свищет, не хлещет, не правит –
но сама его тройка бежит.