/ Я вот что скажу тебе, детка, все может повториться. История ничему не учит. /
"В 1939 году нам объявили, что состоится собрание, посвященное врагам народа. Ими оказались люди, которых я всегда считал друзьями. Под впечатлением этой метаморфозы я написал стихи о “врагах” и отнес их твоему деду. Он прочитал их и вспыхнул: “Забери и сожги”. Я растерянно молчал. “Ты уверен, что они враги?” — спросил твой дед, но я молчал. “Ты должен знать предмет, о котором пишешь. И не просто знать, а становиться им, и проживать его жизнь”. Те, о которых я написал, вскоре были арестованы и расстреляны. Был расстрелян первый председатель республиканского Союза писателей, который тогда только образовался, он же — директор научно-исследовательского института, талантливый, молодой, веселый, его рассмешил важный вид одного из тех, кто его приехал арестовывать. Был расстрелян директор другого института, светлый человек и поэт, который восторженно и искренно писал о партии, всецело веря в нее… Расстреляли почти всех составителей нового кабардинского алфавита на основе русской орфографии. Был репрессирован и расстрелян молодой ученый, который перевел с русского на кабардинский учебник географии, и еще двое, что составили сборник кабардинских песен для детей, — они уже лежали в типографии, но так и не были изданы. Погибли все сотрудники кабардинской газеты “Социалистическая Кабарда”, не пожалели даже 23-летнего мальчишку — фотографа. Были расстреляны все составители “Кабардинского фольклора” вместе с добрейшим человеком и удивительным ученым Михаилом Талпой, который перевел с кабардинского на русский все прозаические тексты, написал блестящее предисловие, развернутые вводные статьи ко всем разделам, дал подробнейшие научные комментарии и разработал словарь…Были сосланы и расстреляны почти все прогрессивные литераторы и журналисты. Был уничтожен цвет первой национальной интеллигенции. Из неполных 300 тысяч человек, проживавших в нашей республике, было репрессировано 55 тысяч. Те, что случайно миновали репрессий 37-го года, оказались в мясорубке 48—49-го годов. Так что мало кто уцелел из настоящих… Такая же судьба постигла балкарскую интеллигенцию, которая формировалась уже на чужбине, так как весь народ был депортирован”. Он помолчал и добавил: “Они все были аристократами духа... да, аристократами духа. Сломленные и срубленные под корень древа аристократических родов. Зацементированный тысячелетиями уникальный дух и образ жизни черкесской элиты, беспрецедентный по отваге, мужеству и благородству: черкесская аристократия заслоняла собой народ в любых сражениях и всегда шла в авангарде. Теперь она навсегда исчезла”.
Внезапно он наклонился ко мне и громко зашептал, дыша в лицо дешевым спиртным перегаром: “Я вот что скажу тебе, детка: все может вернуться. История ничему не учит. Настоящая история скрыта и скрываема. Ее знают немногие, такие как мы, пьяницы... это она нас отравляет, не вино. Все повторяется с обреченной повторяемостью дьявольского промысла. Народ обезглавили, оставив одно неуправляемое тело. Оно, как гидра, размножается вегетативным путем. Правда, в тридцатых и сороковых нами управляла одна голова, страшная, ядовитая… Зато теперь отрастает множество голов, и скоро мы будем напоминать Бляго. Блэ, которое превратилось в бляго! (Змея, которая превратилась в дракона)”.
М. Хакуашева. Дорога домой.
