Здесь даже цифр нет.
Про числа уже и не вспоминает никто, какие числа, числа далеко-далеко позади остались. Ну ничего, без чисел как-то попривыкли, без чисел как-то можно обойтись.
А вот без цифр совсем плохо. Вроде бы и знали, что тут, на краю мира, уже ни того, ни другого не останется. А все равно нестерпимо как-то.
Сто седьмой смотрит на цифры, прикрепленные к сердцевине обиталища. Они должны заменять настоящие цифры. Только ни черта они не должны, и ни черта не заменяют, вот что.
Сто седьмой считает, сколько осталось до цели. Если вообще есть там впереди какая-то цель. Если не обманули, не наврали, не просчитались, не зря смотрели в бесконечную даль миллиарды веков.
Сто седьмой повторяет – не зря. Так еще перед вылетом разум велел, повторять себе – не зря, не зря, не зря.
Иначе все зря будет.
Иначе здесь с ума сойти можно, если не верить, что не зря.
.
Один… нуль… семь…
Получается сто седьмой.
.
А квадратных корней осталось на три отрезка времени. Это если на всех и поровну, как общему разуму положено. А без квадратных корней из двумерного одномерное делать?
То-то же.
Никак.
Есть, правда, еще какие-то способы заковыристые, высшим слоям разума подвластные, только то высшим слоям, и то в родном мире, а не здесь.
А без одномерного чем заряжаться?
Нечем.
А если заряжаться нечем, значит – небытие.
.
Сто седьмой смотрит на цифры, прикрепленные к сердцевине обиталища.
Один.
Нуль.
Семь.
А больше цифр тут нет.
Так далеко ушли, что даже цифр нет.
Не то, что чисел.
.
А квадратных корней на всех не хватит. А это что значит? А вот то и значит, что сходит потихоньку со сто седьмого цивилизация, накопленная, наращенная за миллиарды лет. Вроде крепко держалась, вроде накрепко её приматывали, вроде как рождается новое звено в бесконечной цепи разума – сразу же врастает в вековые основы цивилизации, сразу приплюсовывается ко всем, к кому только может приплюсоваться, плюс один, плюс другой, плюс пятый, плюс десятый, а там и преумножать учится, а там и в степень возводить и возводиться…
Думаете, надолго это?
Думаете, насовсем?
Ну-ну.
Это только кажется, что насовсем, навсегда вживили – ты в степень возводишь, и тебя в степень возводят, тебя возвели – и ты возводись…
Потихоньку отключается в сознании сто седьмого то, что делало его сто седьмым.
Потихоньку проклевывается из-под отключенного сознания что-то древнее, о чем уже и не помнит никто, что оно есть…
.
В древности наши предшественники жили по истинно безумным и варварским обычаям. Я говорю о тех временах, когда еще не умели возводить в степень. Ведь для того, чтобы возводить в степень, нужно сделать это взаимно, а наши предшественники даже и помыслить не могли, что такое взаимно. В те времена нам было доступно только умножение. Я говорю – нам, потому что мы и наши предшественники – одно целое, разделенное первым в истории возведением в степень.
Как жили в те далекие эпохи? Умножали самих себя. На два, на десять, на тысячу. Кто на что горазд. Кто больше умножал себя, тот получал больше прав на ресурсы. Нет, не на квадратные корни, о них тогда еще не слышали…
.
Здесь цифр нет.
Что чисел нет, это понятно.
Но теперь еще и цифр нет.
Вот это совсем дело дрянь, что цифр нет.
.
Сто седьмой потихоньку отделяется от всех, потихоньку проверяет собственные ресурсы, на сколько хватит. Хватит ненамного, всего-то – умножиться на четыре. Ну да и то хорошо, другие-то до сих пор вместе держатся, до сих пор умножаться и не думали, так что сто седьмой в выигрыше.
Оно того стоит. Все вместе все равно до цели не доберутся, если вообще есть впереди какая-то цель. Немногие доберутся, немногие достигнут конца пути. И пусть среди них будет сто седьмой.
Зря, что ли, все.
Не зря же.
Не зря же сто седьмой смотрел в бесконечную даль – по молодости, когда еще не был сто седьмым, а был первым, всего-то и было, что единичка у него. Уже тогда смотрел в пустоту между бесконечными рядами цифр, уже тогда понимал, что цифры не бесконечны, что есть там что-то за пределами мира…
Кто-то узнает.
Кто-то, кто доберется до конца пути.
Сто седьмой расправляет ауру, готовится прижать всех, кто слабее него, а кто слабее, все слабее, сто седьмой же на четыре помножился…
Прислушивается.
Что-то обжигает ауру, да что – что-то, оно и есть. Сто седьмой на четыре себя умножил, да не один сто седьмой такой умный, семьсот первый в восемь раз себя помножил, а двести второй – и вовсе в двенадцать.
Так что где тут сто седьмому с ними тягаться-то.
Им все корни.
Квадратные.
А сто седьмому что останется.
.
Здесь цифр нет.
Давно уже нет.
Сто седьмой смотрит на цифры, прикрепленные к сердцевине обиталища.
А других нет.
А корней квадратных не осталось.
Совсем.
Тут бы назад повернуть, благо – назад повернуть дело нехитрое. Повернул, сию минуту в родной стороне оказался, где цифры, цифры, цифры, да что цифры – числа, большие, жирные, ешь не хочу.
И корни.
Квадратные.
Ну, треугольные тоже порой попадаются, но квадратные – это да, это полно.
Так что можно бы и назад вернуться.
Если бы…
Если бы не…
Сегодня увидели.
Что-то мелькнуло там, бесконечно далеко.
Что-то…
Нет, не цифры.
Черт пойми, что.
Но не цифры.
А значит, движется вперед обиталище, несет поредевший экипаж, сколько их осталось-то…
Мало осталось.
.
Что я могу сказать… мы думаем, что знаем о нашем подсознании все. Но на самом деле нам известно только то, что лежит на самой поверхности. Что мы знаем о более ранних слоях, которые напластовывались на наше сознание века и века назад? Мы еще имеем представление о низших слоях подсознания, способных тупо самоумножаться – но что мы помним о том, что было еще раньше? Что было на заре веков, когда в хитросплетении единиц только-только стали зарождаться первые двойки? А ведь в те времена наш мозг был намного примитивнее, чем мозг умножающий. Тогда наши предки умели только складывать и вычитать. Когда примитивное сознание встречало другое сознание, оно стремилось поглотить, приплюсовать его. Если это не удавалось – сознание отнимало враждебное сознание от нуля, уводило его в минус…
.
Здесь цифр нет.
Совсем.
Те, что в обиталище были, и то не прижились.
Да много кто не прижился.
Ничего.
Сто седьмой выживет.
Потому что.
Не может.
Быть.
Иначе.
Сто седьмой и семьсот первый вертятся в бешеной пляске, в бешеной схватке, кто кого приплюсует быстрее, кто кого поглотит, кто проживет лишний отрезок времени, два отрезка, три…
Приближается из бесконечной дали то, что не цифры, а другое что-то, раскаленные сияющие шары.
Вот сказать кому, не поверят: висят в черной пустоте раскаленные сияющие шары.
Кагда я выросту, я хащу стать страникам я хащю аткрывать новыи меры. Гаварят што ети меры аткрыть очинь трудна. А я их аткрою. Патаму шта я сматрел на цыфры и видил што между ними есть пустата. А значит там за цыфрами што та есть…
.
Ничего не осталось в памяти, крутится что-то из сочинения, старого, как мир.
Сто седьмой смотрит перед собой. Смотрит на стальной шар, вышедший из глубин пространства, смотрит на что-то мягкое, влажное, горячее в глубине шара.
Приглядывается.
Понимает – можно приплюсовать.
.
Я хачю быть касманафтам патаму шта я хачю знать што за краим всиленай. А мама гаварит што это глупасти и я должен лучче учицца…
.
Димка догладывает берцовую кость. Если её разломать, можно достать мозг. Только это силы нужны, разломать.
А сил нет.
Говорят, Антон болел чем-то, так что дело дрянь кости его глодать.
Да все равно уже.
Димка смотрит на то, что впереди, причудливую полужидкую субстанцию.
Прикидывает.
Вроде сгодится.
.
Сто седьмой выпускает плюсы.
Приплюсовывать будет.
.
Димка впивается зубами в полужидкую субстанцию, не поддается, с-сука, нож бы взять, вспомнить бы еще, где это нож посеял…
.
Сто седьмой не понимает.
Так его еще не минусовали.
.
Тело прошивает жгучая боль, хочется бросить все, затаиться…
Не таиться.
Не бросать.
Димка нащупывает нож, вонзает в месиво.
.
В последнем проблеске сознания сто седьмой отнимает чужого от нуля…