На следующий день я решил сходить на окраину к бабке одной, да потолковать с ней об этой чертовщине в амбулатории. А когда уже подходил к ее избе, сзади подъехал УАЗ.
-Андрей, - Окликает меня Натаха из машины, - я вызвала патологоанатома из райцентра, сейчас он провел вскрытие, ты должен это видеть.
-Там такое дерьмо творится, Кириллыч! – Вопит дед Семако из-за руля. – Усраться можно!
-Я скоро буду. – Успокаиваю я их, а самого аж трясти начало. Мне и вчерашнего дерьма хватило!
Я у дома бабы Виги. У двора много дорогих машин, во дворе много людей, как всегда. Все приезжие. Многие лица уже даже примелькались, потому как приезжают не в первый раз. Должен сказать, что этот дом меня всегда пугал. Старая бревенчатая изба с резными наличниками и ставнями на окнах. На деревянных столбах забора вырезаны непонятные символы, во дворе высятся истуканы, обращенные ликами к четырем сторонам света. Я маленьким был, так мать меня к ней водила, и потом велела уважать ее и помогать, в чем ни попросит. Но бабка ничего для себя не просила. В селе ее уважали и побаивались. Захожу во двор, - огромный черный конь стоит у бабкиного крыльца, опустив голову.
-…он застрелился, говорит, а я тебе «сделала». Ты не чай пила, а жабу вареную… - Шепчет одна женщина другой, пока я прохожу по двору. – А потом и мать его удавилась, и я чахну. Как луна, так бородавки лезут, да все тело по швам трещит, прости Господи.
-Ой-ой-ой… - Цокает та в ответ. – А мне-то свекровь «сделала». В гроб едва не вогнала. Я к сибирским знахарям ездила, так монах один к бабе Виге отправил, сказал: «Колдун пустыни горе мое возьмет…»
Вхожу, в сенях человек девять, - калека, несколько женщин, мужики, дети. Все ожидают встречи с ведуньей, приехали черт знает, откуда, ждут чудесного исцеления. В доме много икон, везде горят свечи, по стенам всюду развешаны сушеные травы, склянки со снадобьями сверкают на полках. На половицах, сразу у входа вычерчен какой-то магический квадрат. Я сразу почувствовал тяжесть какую-то, стал в сенях, входить боязно, вдруг помешаю. А тут выходит из комнаты девчонка эта, со странными волосами (дреды, называется), ну, в повозку, которая пряталась, подходит ко мне и спрашивает:
-Ты Андрей – участковый?
-Я. – Говорю.
-Входи, мастера тебя все утро ждут.
Оба-на, думаю, как же они ждут меня, коли я и не говорил никому?! Снял фуражку, разулся, а все сидят. Ну, я-то парень крестьянский, сидят, значит им не надо. Слышу, бабы шепчутся:
-Глянь, ментяра, - сволочь, без очереди лезет! Свояк, по блату! Видать больше других греха натворил!
Вхожу. Баба Вига сидит на кровати, у стола. Напротив тетка сидит бледная. Девчонка эта рядышком вьется, а у окна стоит этот человек в черных бархатных одеждах с тюрбаном на голове, и курит самокрутку в мундштуке, глядя в окно. СВД его в углу стоит. На печи плавится сургуч, у стола три огромных глиняных вазы. На столе, у бабки, карты невиданные, камни, травы, какие-то сушеные насекомые… Иконы всюду, и свечи горят с лампадами.
-В двадцать пять лет женился, жена неплохая, родила ему двоих детей. И тут он загулял. – Жалуется тетка бабе Виге. - Ну, парень видный, женщины к нему льнут, а жена терпит, боится совсем потерять. Я с ним уже говорила, плакала, стыдила. Ай, сноху жалко. Говорю ей: потерпи, перебесится. Бог даст, остепенится.
-Крещеный? – Спрашивает Боргезе, не оборачиваясь.
-Сын то? Ай, да он и в Бога то не верит. Ни в черта, ни в Бога.