И видел я воинов с крестом на одеждах. Видел, как несли они веру свою в земли Востока. На концах мечей своих и копий несли ее. С именем Господа на устах и с железом в руках шли они в земли иные и обращали в веру свою всех на пути своем. И не крестом крестили обращенных и водою, но мечом и кровью. И похвалялись они святостью своей: Свет истинной веры несем мы заблудшим. Ради Славы Господней несем его. Но не были святы они, и вера их была пуста и молитвы лживы. Ведь не Господней славы искали они, но мирской. И не обращать неверных шли, но алкали богатства и жаждали почестей…
Библия проклятых, глава третья, стих шестой.
Значит, меня зовут Андрей, а его Ким. Ким Темир Боргезе, - иностранный диссидент, как следует из материалов дела контрразведки. Колдун, целитель, или же святой до конца не знал никто, даже из тех, что пришли с ним. Документов никаких нет. Ни места рождения, ни даты, ни национальности… Кто родственники, кто он сам и откуда взялся, ничего неизвестно. Несколько раз делали запрос в посольство и министерство иностранных дел, фамилия княжеская, но такого человека просто нет. Только среди мастеров колдовства и деревенской магии его хорошо знали, и глубоко уважали, но это, как известно, к делу не пришьешь…
Случилось это в конце девяносто третьего. Началось все с чудесного исцеления маленькой Кати, а закончилось разгоном Верховного Совета в Москве.
Я в милиции тогда служил, в деревне Устиново участковым. Бывшая Брянская губерния, ныне область. Деревни той и нет уже. Сгинула. А тогда… Жизнь в деревнях что тогда, что сейчас, она ведь еле теплится. Вся деревня друг друга знает, все в один сельмаг за водкой да махоркой бегали. Каждый день одно и то же, ничего нового… Мужики пьют, бабы сплетничают, да ребятня одно на великах да мотоциклах гоняет. Все у всех на виду. А тут событие, - чужаки через деревню идут. Табор вроде как цыганский, так нет, и табором назвать сложно, вроде цирка бродяжего на повозках. Я на пенсии давно, а как сейчас помню, утром восьмого сентября в деревню зашли. Я тогда с ночи смениться должен был. Все пытался рапорт по висяку одному закончить. Третьего дня покойничка нашли на старой лесопилке, всего змеями опутанного, так вот всю ночь я ему сочинял обстоятельства гибели. Такого напридумывал, со смеху помереть можно.
Время около половины шестого утра. Дождь всю ночь лил, на улице холодина собачья, грязина по локоть, только закурил, гляжу, Федька Семако на УАЗе несется, да и орет, ручищей размахивает. Водитель наш, при сельсовете. Подъехал, значит, ну и ко мне!
-Кириллыч, - говорит, - там это… повозки идут! Черт знает кто такие, не наши точно, уже комбайны прошли! Надо бы глянуть, а?!
Цыгане… диаспора… Черт! Федька кричит, руками размахивает, а я как во сне… будто со стороны на себя гляжу. До комбайнов километров семь, и то, если проедем, дождь то, сволочь, не прекращается, сменюсь, да и Бог с ним. Да и не мое-то это дело. А председателя нет, - дрыхнет, гад. А этот хрен не унимается ни в какую, повозки и все тут! Ёханы бабай, думаю, с другой стороны съездить то надо бы, а то ежели не гляну, да разъяснений официальных не дам, тут такое начнется, - вся деревня на ушах стоять будет. Поехали в общем. Смотрю, Балашиха коров собирает уже стадо гнать, да тоже руками машет в сторону комбайнов. Видно, не соврал дед. Амбулаторию проехали, клуб, церковь… Начинаю приглядываться, комбайны близко уж. И напряжение какое-то чувствуется, не знаю как объяснить, воздух будто густеет, тяжелее становится, давит, дышать тяжелее, ну, не по себе в общем!
На край деревни выехали, к комбайнам. Комбайны на фоне леса совсем уж мрачно выглядели со своими задранными жатками, да сеялки с приставками раскрывали свои хитрые механизмы. Вдруг гляжу, - повозки! На меже стоят, на самом гребне. Так, что на рассвете только силуэты черные и видны. Мы еще не подъехали, а я уже тогда понял, что горя много привезено в повозках этих. Почувствовал.
Когда Федор остановил УАЗ, неподалеку от повозок, дождь уже кончился. Я тогда их девять насчитал, и все чудные. Резные, двухэтажные, с рожами страшными. Непростые цыганские, диковинные, как крепости на колесах, да и не цыгане это вовсе, это уж я тоже сразу понял. Кони были уже распряжены, и отдыхали, горело несколько костров. Я еще удивился этому: только пришли, а уже костры горят и факела на повозках, дождь то всю ночь лил, - мокрое все.
Три человека были тогда на улице, один занимался с лошадями, второй же таскал бочки, да девочка бегала в резиновых сапогах, за кострами смотрела. Увидев машину, один сразу вышел навстречу, - молодой, чернявый… Алиф зовут, - цыган. Отнесся он к нам очень доброжелательно, только говорил много, болтал без умолку…
-Здравствуй, гражданин начальник, мир дому твоему, полная чаша, детям здоровья крепкого…
-Нет у меня детей! – Обрываю я его.
-Будут дети, - ласково отвечает тот, - два сына.
-Наговорит он тебе, Кириллыч… - Усмехается дед.
-Помощь медицинская нужна? Продукты? – Спрашиваю я, обходя телегу, разглядывая в сырой полутьме девочку лет двенадцати у костра. Цыган, замечает это. Быстро говорит ей что-то на непонятном языке, и она прячется в повозку.
-Есть все, начальник. Мы за мастером пришли, скажи, где стать нам можно.
Я тут же заглядываю в ту повозку, куда спряталась девочка, но кроме пушистой белой кошки на мешках там никого не нахожу.
-В каком смысле? – Спрашиваю потерянно.
-Ступай, Алиф. – Спокойно произносит кто-то сзади. Цыган тут же опустил глаза, услужливо поклонился и отошел.
- Стой! – Рявкнул дед, - Эй, ты! - Но цыган уже не слушал. Мы повернулись. У края повозки стоял огромный черный конь, опустив голову, а на нем верхом сидел человек в черных бархатных одеждах с винтовкой Драгунова за спиной и тюрбаном на голове. Светает. Он, как и конь его смотрел в землю, и стоял к нам спиною, так что лица его нельзя было увидеть.
-Лицензия на оружие есть? – Заводится дед, и его слова тут же уносит ветер. – Что молчишь?
-Что злишься на меня? – Кротко отвечает человек на коне с явным восточным акцентом. – Не видишь меня, а уже злишься. Мне детей ваших молить, да горе ваше тащить в повозках, а ты злое нам жадишь… Девять голов волчих отстреляли пока дошли. Девять голов… двоих у водокачки, еще один на старых рельсах, остальные у ручья.
-Врешь! – Срывается дед. – До зимы их не будет!
-В телеге. Под брезентом. – Все также спокойно отвечает человек с винтовкой, закуривая самокрутку в мундштуке. Я поднимаю брезент, и под ним действительно лежат огромные кровавые волчьи головы.
-Глянь-ка, дед, килограмм восемьдесят! Собери мужиков, пусть пройдут с ружьями.
-Не нужно. – Перебивает всадник, - Их теперь до зимы не будет.
Дед сплюнул досадливо, поглядел по сторонам, да и пошел обратно в машину, плюхая по грязи сапогами, а я подошел к всаднику.
-Добрый выстрел! – Киваю на волчью голову в моей руке, где пуля вошла четко в глаз.
-Хороший выстрел. – Поправляет меня человек с винтовкой, - Доброй стрельбы не бывает.
Я стоял и смотрел на него, а он все также сидел на коне и курил свою самокрутку в мундштуке, я уж потом узнал, что это опиум. И было такое чувство, будто ему все равно, что будет дальше.
Помолчали.
-Как отдохнете, СВД в опорный сдашь. – Говорю я ему.
-Заберешь, начальник?
-На учет поставлю. И премию за волков получишь в сберкассе.
-Ты хороший человек, Андрей – участковый… такие мало в вас. – Произносит он уж совсем тихим голосом.
-А откуда ты меня знаешь? – Спрашиваю.
-Знаю… - Также тихо отвечает он.
-А дед плохой? – Киваю на Федора возле УАЗа.
-Гнусный. – Спокойно отвечает человек с винтовкой.
-Гнусный… - Повторяю я, задумавшись. – А как звать-то тебя?
-Боргезе, зови меня. – Тихо отвечает он.
Домой я вернулся опустошенным, будто мешки тягал всю ночь. Жены дома не было. Пожарил себе яичницы с салом, выпил водки, да и спать лег, все думая об этом всаднике с винтовкой, думая о том, почему же ему все равно, и почему из этих повозок так тянет горем.