Рассказывать о таких вещах прозой, может быть и понятнее, но не так увлекательно, пересчитывая пустяковую мелочь, из которой, на глазах у читателя складывается приличная сумма полновесной поэзии. Как положено, слегка безумной, местами (надеюсь, их не так много) похожей на «поливы» сбившегося саксофониста. А местами, напротив, продуманной и точной. Потому что и песня и спецэффект, и ресторан - всё это было, а у ресторана даже был адрес по улице Двадцать первого партсъезда.
Поскольку это не биографический очерк ВИА «Шестеро молодых», а комплекс впечатлений от того, что совпало с появлением эстрадной версии песенки про собаку, изначально, как мне кажется, адресованной детским хоровым коллективам, стоит напомнить, что официальная пластинка с нею появилась с опозданием, а до этого симпатичный хит Шаинского и Ламма был доступен в магнитной записи, где его и открыли, описанные мною по памяти коллеги.
Перечень фамилий в начале текста никак не связан с его дальнейшим содержанием, это лишь попытка рассказчика ухватиться за тему, которая помогла бы ему скоротать время в общественном транспорте.
*
Не Углов, не Белов,
не Беглов, не Кикоин
или Иволгин, лжец-генерал,
дети темных углов
сквозь сурдины пробоин
исполняют мне номер,
который играл
гитарист Сорочинский
в ресторане «Березки»
нажимая педаль
словно кнопку тревоги
и у кукол, проверенных
на Валлен-Коски
шевелились под столиком
гибкие ноги.
Дети пыльных лучей
и бесцветного мрака
танцевали своё
с тесных мест не вставая,
и тоскливая песня «Пропала собака»
доносилась, как чья-то молитва в трамвае,
что дрейфуя, замешкался на полукруге
остановки последней в конце жилмассива,
и ногами болтая, троллейные дуги
задевают листву на ветвях златогривых.
Для чего они это играли и пели
вместо «юры антонова» или «Бузуки»
чтоб танцующих лица, искрясь, зеленели
как в зеленых перчатках, надетых на руки
набивателя чучел паучьей науке
обучение долларом делает чирик
но никто не заказывал данные звуки
ни училки, ни летчики, ни скорняк – некто Кнырик
изгибая конечности в поиске звука
удостоен братвой самодельной медалью
гитарист Сорочинский струною мяукал
а затем также чопорно «лаял» педалью.
Он любил оба фокуса делать серьезно
демон частного сектора, вышедший в люди,
сознавая, что рано оно или поздно,
он уже ни мяукать, ни лаять не будет.
Но пока на ногтях пожилых манекенов
розовеет полуда болгарского лака,
неподвластна хозяйской команде и плену
уверял Сорочинский: пропала собака!
Половые, взбегая в подмостки позиций,
на подносах лиловых разносили закуски,
и табачным туманом дневных репетиций
пах в зубах вокалиста фальшивый французский
если вдруг заказали эстеты Дассена
чтобы знали, что в зале культурные где-то
и вращалась гвоздями подбитая сцена
олимпийской голгофой поникшего лета.
Им до отпуска шпарить осталась неделя,
а потом взятки гладки – «шопены» подменят
за спиной новичков – на матрасе отеля
будут только дежурить их липкие тени.
Нам и выпала спорно-престижная участь
подвизаться в июле подменным составом,
оркеструя пришибленный праздничный ужин,
вместе с ужасом блюда салат «Сверхдержава».
Ближе к августу, вышвырнув деток за шкирку,
в кабаке воцарились они – коренные,
и мадам Юдельсон, не жалея копирку,
понесла посвященные нам докладные.
Оказалось их много, как в урне листовок:
разбросать не решился, струхнул, передумал,
чьи-то жены просили кроссовок,
чей-то лоб в райотделе искал пятый угол.
Пресекли «Кабачок», бунтовали поляки,
из кроссвордов пропали «Варшава» и «Висла»,
но какая-то правда на этой бумаге,
как собака на нотах,
когтями повисла.
*
