«Переход занял две минуты. Ровно, сама считала. Когда, заплетающейся скороговоркой, язык сболтнул — «сто, зараза, двадцать». Нога нащупала низенькую приступку, рука набрела на дверную ручку. А глаза, уже почти привыкшие к темноте, различили тонкий прямоугольный контур. Из признаков света. Я упёрлась плечом в полотнище, поднапряглась и вывалила его прочь. Петли хлипко повозились, сорвались из оклада. И осыпались гвоздями и шурупами. «Дрызь!» — грозно хрупнуло что-то под рифлёной подошвой!..
Можно очень долго идти тоннелем, трогая осклизлые своды, вспугивая гроздья летучих мышей. Спотыкаясь и бранясь, терзая лицо липкой паутиной, а нюх затхлостью и нюансами жизни в подземелье. Можно ветвить путь, возвращаться, бродить кругами. Садиться в бессилии на землю или на подгнивший ствол дерева. Невесть, как оказавшийся в нежитьных местах. Доставать из рюкзака ломоть ржаного. Есть торопливо, отщипывать меленькими кусочками, подбирать крошки с колен. Потом, пить бутилированную. Именно, треть стакана. Напитав тело, отдыхать. Не более получаса. Вставать и плутать дальше.
Но когда-нибудь. Ты непременно выходишь в это «дрызь». И удивления нет, есть недовольный вопросик. «Что так долго?» Но и даже, не вопрос. А как бы, суждение, типа — «я ходила, ходила… и уже приготовилась зимовать… шла на рекорд выносливости и целеустремлённости и тут — бац!.. уж и не знаю, к добру ли!..» Но осторожная улыбка уже блуждает меж губ, а осторожные надежды зреют в голове. И шаг увереннее, и стопа гибче, и пальцы разжались. Из наученного положения «в кулак». А залом посередь бровей выгоняет хмурь и разглаживается.
Самое затейное. Было за миг до осознания. Наличия перехода. В висках зажурчало весенними трелями. Во лбу начало тикать — «раз, два, три, четыре…» Связки, давно забывшие как это — говорить в голос. Поднатужились и вступили дуэтом — «…пять, шесть, семь…» И дальше.
С «двадцать» начало смеркаться и к «шестьдесят три» перекатило в ночь. И я пошла на ощупь. Так же, отсчитывая хронологию и увязывая каждый маршевый бросок руки. С биением сердца и нарастающей, всё проясняющей. Простотой.
Весь длинный лабиринт, всё нескончаемое путешествие «туда и обратно». Вычленилось в «причину», «обстоятельства» и «цель». И ничего лишнего, не связующего, а разрушающее эту триаду, не осталось. К «сто восемь» мозг осушил болота сомнений и развеял сеть мифических вариантов. На «сто пятнадцать» вывел к финишу. Треск под ботинком ознаменовал окончательность озарения. Мягкого, ничего уже не значащего, с рваными. Обрубленными, если уж на чистоту, концами.
И с абсолютно, свеже обнулённой памятью...»