Я слышал, как у крыльца столпились люди, отряхивая обувь от уличной грязи и медленно поднимаясь по ступеням в дом. Мы старались поскорее разобрать завалы из посуды и фотокарточек, расставленных на столе, но не успели. Дверь открылась, и в избу вошла сначала Таня, потом Юрка с дядей Серёжей, а за ними в коридоре толпились и остальные.
– Чего хоть тут нагорожено-то?.. А карточки-то кто?..
– Не успели, не успели, Танюш, к вашему приходу управиться.
Но Таня все поняла. Она стояла, замерев с приоткрытым ртом – не столько от испуга, сколько не веря своим глазам. Я ловко собрал остатки фотокарточек и ушел в соседнюю комнату, чтобы остальные подошедшие не успели это заметить, а увидели лишь гору посуды, разложенной на столе. Тетя Таня, простояв еще пару секунд в оцепенении, пришла в себя и стала нам помогать. Тетя Наташа, жена дяди Сережи, зайдя в дом, стала раздеваться и тоже обратила внимание на нагромождение посуды.
– А чего вы все в кучу-то свалили?
– Да вот, не успели.
– А кто хоть так посуду-то расставлял?
– Да если честно, мы и сами не знаем, пришли, а тут уже такое, кто-то помочь, видать, хотел на скорую руку.
– Да кто хоть? В доме-то помимо вас никого не было.
– Ну да.
– Что тут у вас – опять какие-то чудеса творятся?
– Да сплюнь ты!
Тут же послышались другие голоса:
– А ну, угощайте хозяева, все ждут.
– А куда шубку скинуть?
– Коля, ты валенки-то там, на крыльце оставляй.
Первые из вошедших в дом гостей помогли со столом. Чтобы всех уместить, пришлось составить вместе два стола в одной комнате и два в другой, и все равно все не поместились, многие из присутствовавших на похоронах пошли домой, пообещав заглянуть попозже, чтобы как следует почтить память усопшей. За столом полились разговоры о былых временах, старые историяи, и все опять свелось к нашей бабушке.
– Да, а что ни говори, что-то ведь у ней было, чудное.
– Да это не у ней было! Это она в лесу, видать, что-то недоброе повстречала и с собой притащила.
– А что недоброе?
– А вот у Танюши спроси, сколько раз всякое творилось.
– А что у вас происходило? Я ведь с Сашенькой уже лет десять не виделась, она нас-то постарше была. Я ее еще помоложе помню-то.
– Да и черт знает что, всякое тут, спать мешало!
– А то Николай Васильевич-то разве плохо сказал? Все это надуманно и антисоветское! И нечего тут поднимать!
– А оно не бывает ни советским, ни антисоветским, ни еще каким-нибудь, оно есть и всегда было!
– Ой, бросьте вы это, а то дойдет куда-нибудь.
– Да что ты... Тут все свои, в одной деревне.
– Ну, а что было-то? Это вы тут в одной деревне живете, дак все знаете, а нам-то, дальней родне, да друзьям, неизвестно. Расскажи уж!
– Ну а что, нечиста сила у ней была!
– Ну, что ж за суеверия-то?
– А ты, хочешь, верь, а хочешь, суевериями называй, а только тут повсюду у нас такое, все в лесах у нас...
– И старики раньше рассказывали тоже, пойдет кто в лес, а потом пропадет или лешего встретит!
– А ведь всяких было, коли вон... Осиновские-то еще рядышком жили.
– А ты на осиновских не греши, мой дедка тоже с Осиново родом, дак ведь ничего.
– Как ничего, да все, кто там жил, у всех было!
– А вот и не у всех, наш дед хорошим человеком был!
– Хорошим, спору нет, да ведь тоже непростым слыл.
– А что хоть там у вас за Осиново-то такое? – Продолжали расспросы не местные гости.
– Да там раньше все колдуны жили.
– Колдуны?
– Ну, деревня такая была, они там все в болотах жили и с какой-то своей нечистой силой общались.
– Да ну, бросьте, что за россказни.
– А это ты зря, вот Шурушка-то как заблудилась, к ней тоже привязалось, вот так бы вообще не вернулась, дак ведь ее тоже одна ведьма вытащила.
– Ой-ой, а Воробьиха-то, Воробьиха-то, вы видели, все стояла да смотрела, как гроб опускают, да всякую мерзость говорила!
– Воробьиха? Это та женщина которая все с кем-то у могилы говорила?
– Да сумасшедшая!
– Не сумасшедшая... Она тоже из ихних будет!
– Каких – ихних?
– Ну, кто болотную нечисть знает, вот она их у могилы-то гоняла, домой зазывала.
– Ой, ну и жуть, бабушка, конечно, жути там нагнала, и никто ведь ей слова не сказал, чтоб прекратила. С кем она там говорила, зачем палкой по гробу стучала?
– А никто с ней говорить и не станет!
– Нет-нет, с ней лучше не связываться! Спокойней спать будет!
Разговор становился все громче и хмельнее. Некоторые люди вставали из-за стола, и попрощавшись, помянув еще раз добрыми словами бабушку и опрокинув стопку, уходили к себе домой. На их место приходили новые. Поминки, как это часто и бывает у нашего народа, превратились в шумное и даже веселое застолье. Все разговаривали друг с другом. На одном краю стола шел спор о тракторах, рядом говорили о каком-то Кольке с Кривого, на другой конце громко смеялись. Обрывки споров и смех доносились и из соседней комнаты. Люди продолжали сменяться, многих из них я не знал по имени, но все они мне были так или иначе знакомы на лицо. И лишь в нашей части стола Тетя Роза со своим пожилым мужем продолжали выспрашивать у Тани, нашего соседа деда Коли с его супругой бабой Зиной и у соседки бабы Нины о том, что же такого удивительного происходило у нас с бабушкой.
– Да она все, знаешь, все что-то кого-то видела.
– Может, бредила?
– Да бог ведь его знает, только, ты знаешь, вот она иной раз видит кого-то, а в том месте, куда она показывает, может что-нибудь пошевелиться, постучать, и так не по себе становится.
– Да это я верю, только может, это ветер или еще что? А от слов ее и страшно делалось.
– Ты знаешь, мы вот однажды еще с Ромкой на веранду зашли, там кто-то бродил, и бабушке все чудилось, что кто-то на веранде сидит, мы зашли, а там прямо на глазах у нас что-то быстро под кровать скользнуло, словно тень какая или зверь.
– Так может, и правда зверь?
– Ой, если бы один раз, а другой раз ночью просыпаемся от того, что кто-то бродит у нас вот в той комнате как раз, шумит, что-то приговаривает, а потом смотрим, а там подпол кто-то открыл, а ведь дело ночью было, изба заперта, никто и забраться не мог.
– Да, я ведь сам потом прибежал, меня Ромка ночью разбудил, говорит, деда Коль, к нам забрался кто-то, ну я к ним, а там ведь никого.
– Ой, ну и чудеса какие.
– Да бог с ним, а мама-то все с каждым разом больше. То все: «Они... Они идут…» То у нее какие-то мужики в фуфайках рядом ходят, фу... Аж вспоминать-то страшно!
– Дак ведь и сегодня с посудой, это ведь при бабушке так было.
– Как?
– Ну, мы иной раз приходим, а у ней все посудой заставлено, и все фотокарточки выставлены! Говорит, «они» ужинать пришли!
– Боже мой, жутко-то как!
– И все, ты знаешь, каждый раз повторялось. То она в дыры смотрит и хлебушек им крошит, мы ей: «Ты чего?» – она: «Они спать не дают, кушать просят, кушать им надо». А бывало, под стол кинет горбушку, я за ней прибрать хочу, залезаю, а там и правда хлеба нет, как взял кто-то. И так не по себе становится...
– Ужас... Ну, еще бы не по себе, тут все волосы дыбом встанут.
Постепенно к нашему разговору подключились и остальные сидящие за столом. Все начали вспоминать старые истории о пропавших на Либежгоре людях и о том, что потом с ними случалось. Между тем, люди за столом все чаще и чаще менялись. Несколько мужиков, среди которых был Дым, вышли покурить на крыльцо. И тут я заметил, что рядом с бабой Ниной, которая сидела прямо напротив нас и еще недавно участвовала в беседе, сидит какая-то незнакомая старушка очень подозрительного вида. Она была в каких-то лохмотьях. Вся ее одежда состояла из грязных серых залатанных тряпок, в которые она так сильно укуталась, что из-под них были едва заметны кончики пальцев ее рук и лицо, которое лишь один раз показалось целиком, но сразу же исчезло из моей памяти. Она была очень маленького роста. Я даже не помнил, как она туда подсела... Через мгновение старушка потянулась к бабе Нине, та сначала удивленно отстранилась, прищурившись и пытаясь разглядеть свою соседку, а потом, поняв, что та хочет ей что-то сказать на ушко, наклонилась к ней. Маленькая старушка прильнула к уху бабы Нины, прикрыв лицо тряпками, и сказав ей что-то, отвернулась и стала брать руками еду из разных тарелок. Баба Нина замерла с побледневшим лицом, так и не осмеливаясь посмотреть на свою собеседницу, словно та сказала ей что-то очень важное, что-то такое, от чего просто так не побледнеешь. Но почему она не поворачивалась к собеседнице и не продолжала с ней разговор? Почему не было никаких старушечьих оханий и причитаний? Что там вообще такое? Я стал наблюдать за ними повнимательнее. Баба Нина смотрела куда-то вперед, словно в пустоту, а старушка рядом, поерзав на стуле, потянулась к кружке. Я одернул тетю Таню за рукав:
– Тань, Таня!
– Чего случилось?
– А чья это бабушка?
– Где?
– Да вон, рядом с бабой Ниной сидит.
– Эта? Дак что-то не узнать, щас у дядь Коли спрошу...
Я слышал, как они переговариваются между собой, и дядя Коля тоже начал с интересом смотреть на старушку. Но сколько он ни щурился, приглядываясь к ней, он так и не смог ее опознать. Он дернул за рукав одного из мужиков, которые шумно разговаривали с ним рядом. Разговоров стало меньше, хотя в избе по-прежнему было шумно. Неожиданно бабушка, за которой наблюдала часть присутствующих, скользнула под стол. Кто-то из мужиков сразу же поднялся со словами: «Да выпустите вы человека-то, а то что под столом ползать». Все оглянулись. Кто-то заглянул под стол, и мы с тетей Таней тоже. Под столом никого не было. Я сразу понял, к чему все это, но мой разум отказывался верить, что подобное может произойти у всех на виду. Деда Коля окликнул бабу Нину:
– Кто это с тобой сидел-то?
– Где?
– Да рядом с тобой!
– Да нет же никого!
– Ну дак это сейчас нет, а до этого кто сидел-то?
– Не знаю, никого не видела...
Не веря своим глазам, мы решили, что ловкая бабуся успела пробраться под столом к двери и выйти на улицу. Мы вышли из комнаты в прихожую, где была вторая часть застолья. Объяснив всем происходящее, мы услышали в ответ, что за их столом тоже периодически появлялись какие-то странные мужики в фуфайках и с бородами, которых никто не признал, но все они пару минут как вышли из избы через дверь.
– А что, и этот пропал?
– Который?
– Да с тобой рядом сидел, в фуфайке драной, Васька еще смеялся над ним.
– А я не знаю, я и не заметил вроде, может, это с ленинградскими приехали?
– Да нет же, мы своих знаем, это ваши, деревенские!
– А чьих это?
– Не знаю, не видел такого никогда, откуда взялся-то?
– Может, покурить вышли, пойдем спросим.
Мы небольшой толпой вместе с желающими перекурить вышли на крыльцо. На крыльце, распахнув дверь, стоял Дым и болтал с парой местных охотников.
– А что, Толенька, ты случаем не знаешь, кто это выходил щас?
– Хм-м-м... Хм-м-м... Куда выходил?
– Да на улицу!
– Никто не выходил... Хм-м-м... Нет же?
– Нет, как если бы выходил, то мы бы заметили ведь. Как тут мимо нас-то пройти?
– Точно, никого не было. Никто не выходил.
Не могу точно объяснить, какие чувства одолевали меня в этот момент. Было не столько страшно, сколько интересно. Не я один, не я... Не только мы это видели, они тоже, они их тоже видели. Невероятно. Какое-то странное послевкусие. Они были так рядом… Может, это все же кто-то из наших? Нет, не может быть. Это были они. Пришли помянуть бабушку. Теперь она где-то там, а они пришил сюда, на пир. На пиру поминали память усопшей, которую и забрали. Остальные стояли в полном недоумении. Разгорались споры, многие отказывались верить в происходящее. Но так или иначе, после этого поминки подходили к концу, почти все теперь расходились по домам. Одна из бабушек с другого края деревни даже несколько раз перекрестилась, выходя из нашего дома. Некоторые мужики все продолжали спорить, закурив по второй папиросине. Дым попрощался со всеми и пошел до своего дома. На улице поднялся ветер. Снег опять повалил крупными хлопьями. Начинало темнеть. Остатки гостей почти в тишине расползались по своим домам. А я смотрел в окошко на поднимающуюся метель и ни о чем не думал.
Когда гости ушли, домашние вместе с гостившей у нас родней принялись разбирать столы и убирать посуду. Пока в доме наводили уборка, снимали завесы с зеркал, убирали венки и свечи, я, закончив помогать с расстановкой мебели, вновь уселся у окошка в прихожей и вспоминал, как в последнюю ночь в это же окошко кто-то стучал. Возле дома бродила баба Нина, у крыльца мы слышали бабушкин голос, а потом этот силуэт в клити... За окном продолжал валить снег, завывал ветер, непогода усиливалась. Хорошо, что в этот раз мы ночуем в доме огромной толпой, все же не так страшно. Если бы что-то такое и произошло ночью, то все сразу же проснулись бы и уже вместе разбирались в происходящем. Всем вместе куда менее страшно, чем втроем, когда рядом еще и бабушка, которая вечно что-то видит или с кем-то разговаривает в темноте. Да и вообще, настроение было скорее умиротворенным, чем подавленным. Эта холодная красота за окном, а я здесь, внутри, рядом печью, в которой потрескивают дрова. Там воет вьюга, а здесь люди – моют посуду, пьют чай, доедая остатки угощений, о чем-то разговаривают. Так приятно, что меня потянуло в сон.
Вечером, когда мы уже ложились спать, в дом пришел и Юра. Тетя Таня, немного поворчав на него, успокоилась на том, что он в этот раз хотя бы ночует у себя дома, а не у каких-то собутыльников, и наладив ему лежанку, отправилась спать. Почти все уже легли по местам, а я, как и обычно, забрался на печку, но из-за того что еще недавно я закимарил у окна, сон теперь не спешил ко мне. Среди тех, кто еще бродил по дому, только готовясь ко сну, я увидел свою мать, которая явно была не в себе. Она как-то нервно оглядывалась, смотрела по сторонам и непонятной зачем ходила из одного края избы в другой. Я встал с печи, сделал вид, что ничего не заметил, и нарочно проходя мимо нее к ведру с половником, чтобы напиться, невзначай спросил:
– Ну что? Идем спать?
– Да-да, сейчас. Слушай, посмотри в окошко, пожалуйста.
– Зачем?
– Ну, посмотри, никак не могу разобрать...
Моя мама старалась держаться непринужденно, но я ясно ощущал страх в ее голосе и взгляде. Я подошел к окну в прихожей, которое выходило как раз на наше крыльцо, но ничего кроме черного полотна ночи и белого ковра снега не увидел.
– Что там? Что, ты не можешь разобрать?
Мама подбежала к выключателю на кухне и погасила свет. Затем она аккуратно подкралась ко мне, и встав за моей спиной, заглядывая через мое плечо в окошко, прошептала:
– Вон там, у шиповника, посмотри, ты ничего не видишь?
Я начал вглядываться, и то ли воображение, подкормленное маминым страхом, то ли еще что-то сыграло свою роль, но мне и вправду начал видеться в темноте за окном чей-то силуэт. Кто-то в белом. Пожилая женщина… Неужели?.. Не может быть.
– Там, что, кто-то стоит?
– Чего вы там не ложитесь-то?
– Кто там стоит? Где?
– Кого хоть они там выглядывают в окошках-то ночью?
– Занавесьте, и все. Окнам ночью занавешенными положено быть.
– Мама тут увидела кого-то. И я не могу понять, по-моему, там и вправду кто-то стоит.
И тут сработал тот самый эффект толпы против страха. Не было никаких попыток что-то понять, что-то объяснить, в чем-то разобраться. Панике не дали распространиться. Тетя Таня просто подошла к окну и плотно занавесила его, отправив всех спать. Вот и все. И уже через пару минут в полусонных разговорах никто и не вспоминал о том, что там, за окном, в снегу кто-то ходит возле дома. Да и кто там мог ходить? Все уже спят давно.
Ночью я проснулся не то от каких-то криков, не то от громких разговоров. Я узнал встревоженные голоса матери и тети Розы с тетей Таней, которые пытались ее успокоить.
– Тише, тише ты, разбудишь же всех...
– Она там... Я чувствую... Я чувствую...
– Да ты чего?
– Вон... Вон... Она под окнами летает, я сама видела через щель в занавесках, летает и шепчет что-то, никак не разобрать чего она хочет.
– Да тебе приснилось, успокойся.
– Занавеска... Занавеска шевелится...
– Тише, тише, это сквозняк просто, наверняка сквозняк.
– Да сквозняк и есть, окна-то еще не проклеены.
Еще позже я опять проснулся, и опять по той же причине. По ощущениям, уже было за полночь. Глухая темнота и покой, который нарушали вздохи моей матери и разговоры теперь уже тети Веры с Таней, которые все так же ее пытались успокоить.
– Да это во сне... Во сне покоя тебе не дает, во сне...
–Нет, нет, я чувствую, я прям кожей чувствую, она под окнами летает , заглядывает в щелочки, шептать начинает, и занавески колыхаются.
– Да не может быть, снится тебе это...
– Нет... Бледная такая, как в гробу лежала, а щеки розовые... Летает под окнами, то к одному подлетит, то к другому... И над крышей летает, я слышу, слышу, хочет войти и сказать что-то.
– Что сказать?
– Не знаю… Шепчет что-то, ничего не разобрать.
Третий раз я проснулся уже совсем глубокой ночью. Все спали, и я слышал только шепот Юры и матери с тетей Верой.
– Ты тоже думаешь, мне приснилось?
– Спи, спи.
– Я бы с радостью, но никак не могу. Оно, может, и мерещится мне, да только легче от этого не делается.
– Я вот ничего не вижу, метель воет, и так жутко, а тут еще сны такие...
– Да не сны... Я ведь даже заснуть не успеваю… Да и там, перед окошком она стояла и заглядывала в окна, когда все еще по дому бродили.
– Я тебе верю, сестричка, верю. Я сам такое видел, что плохо стало бы любому...
– Да ты просто успокаиваешь меня... Не знаю, может, и я вправду уже свихнулась.
– Нет, слушай... Не хотел говорить… Помнишь, мы в машине ехали? Я еще в «буханку» к маме залез?
– Ну да, конечно, помню.
– А помнишь, мне потом еще плохо было, когда мы остановились?
– Ты тоже что-то видел?
– Да.
– Она шептала что-то?
– Фу... Господи... Не знаю, как и сказать.
– Да говори уже как есть.
– Скажу, но ты только... Фу...
– Ну, говори уже, Юрка!
– В общем, мы с ней ехали...
– И?
– Там темно было, совсем кромешная тьма, и холодно так... Я плакал, просил у нее прощения за все, просил хоть какой-то знак подать, что она меня простила.
– И что?
– Фух... Ну... В общем, она меня за руку схватила.
– Господи...
– Да ты брешешь!..
– Слушай, мне и без того хреново было... Я каждый раз думаю: может, мне приснилось? Да вот только я в таком напряжении был каждую секунду, кровь так в висках пульсировала, что я потом еще час расслабиться на сиденье даже не мог.
– Схватила за руку? Может, это какой-то зверек там тебя резко дернул?
– Мы с ней разговаривали, Вера.
– Боженьки... Свят-свят!
– Точнее, она со мной, я даже слова вымолвить не мог, только кивал и ахал. И рукой она меня не просто схватила, а как тисками стальными, я только в стенку вжался и всю дорогу, пока она мне говорила, ничего сделать не мог от страха.
– Господи... Да что же это такое?!
– Очень страшно было... Ты себе не представляешь... Я думал, умру... Правда – сердце не выдержит, и все. Не знаю, откуда сил хватило вытерпеть.
– А что же ты на помощь никого не позвал?
– Да я даже слова сказать не мог, к тому же, она как начала говорить, я только кивать и мог, да и с такой силой схватила меня, я до сих пор на этом месте чувствую ее пальцы холодные... Как железные…
– А что она говорила-то?
– Да... Слушай… Всякого... Я сейчас вот не все скажу... Таню, вот, просила слушаться и помогать... Такое все. И главное, просила, ерунду такую сказала, про ключи какие-то... Бред какой-то.
– А что именно?
– Да не вспомню уже сейчас, что-то околесица какая-то... Да и неважно это. Просила за Ромкой смотреть и передать ему еще... Главное, просила Таню слушаться как старшую дочку да вас никого не бросать.
– Жуть какая... Господи, да что же это такое-то?
– Ну что, а ты больше ничего не слышишь?
– Нет... Вроде поутихло, только вьюга воет.
– Хорошо, тогда засыпай. И ты тоже, Вера, засыпай, я рядом с вами сидеть буду.
– Да уж, заснешь тут после такого...
– Не знаю, как вы, девчонки, а я вот уже спать хочу...
– Спите оба, и ты, главное, спи, больше тебе ничего не приснится. Засыпайте, а я вам колыбельною спою, помните? Как раньше, когда мама на ферму уходила, Таня в огороде, а я с вами нянчусь.
– Как раньше... Даже не верится, что ее больше нет.
Тетя Вера начала тихонечко петь колыбельную под тихое сопение остальных спавших в доме. Мама тяжело вздыхала, а вот Юрка тут же уснул. Я же лежал в одной позе на затекшей руке и не мог повернуться. Да я вообще ни чем не мог пошевелить. Еще, наверное, час я просто так и лежал, не в силах даже просто вздохнуть, прежде чем смог все это хоть как-то уложить в голове, впервые моргнуть и расслабить глаза, вытаращенные куда-то в темноту, а потом повернуться на другой бок и забыться сном, вспоминая, как и мне когда-то тетя Вера пела колыбельные песни, которым научила ее бабушка.
Меня разбудили ранним утром вместе со всеми. Мама уже тоже была на ногах, и по ней было заметно, что она не выспалась. Тетя Вера с Юркой держались получше, хоть и поддавались время от времени зевоте. Мы немного помогли родне управиться с хозяйством, после чего сели завтракать. К завтраку пришла и остальная часть гостей, ночевавших у дяди Сережи. За столом было шумно и даже как-то радостно, словно вместе с похоронами закончилось и ощущение утраты близкого человека. Хотя скорее всего, все просто пытались поскорее отойти от траурного настроения и забыться в повседневной жизни до тех пор, пока эта потеря окончательно не уйдет к безликим воспоминаниям. В остальном все было как обычно. Утренние пироги, которые теперь уже давно пекла вместо бабушки тетя Таня, Васька, сидящий у меня на коленях и внимательно рассматривающий все, что отправляется ко мне в рот, и холодное, уже зимнее солнце за окном, искрящееся на белоснежном ковре, которым были застелены все улицы, крыши домов и верхушки деревьев.
– Ну что? Пора ведь и обратно в Ленинград.
– Ох, хорошо тут у вас, выйдешь – и тишина такая, только лес шумит на ветру.
– И птички летают красивые.
– Хорошо, да ведь завтра на работу.
– Ну, что ж делать, давайте собираться?
– А нам собираться нечего, мы как есть приехали.
Мама решила набрать собой овощей и немного грибов из подпола, тут же посыпались предложения взять с собой еще немного картошки, сушеной рыбки, которую мы привезли с собой из той деревни. Я уже совсем ясно ощущал, что все закончилось – теперь уже точно. Или во всяком случае, еще много лет ничего такого происходить не будет, а быть может, и никогда. Еще большее опустошение накрыло меня: теперь нет ни бабушки, ни их. Может, это к лучшему? Не знаю. Знаю только, что теперь все совсем так, как было раньше... Жаль только, без бабушки. Интересно, а ведь когда-нибудь потом умрут и остальные. А что будет, когда я останусь один? Наверное, если я на старости вздумаю кому-нибудь рассказать о пережитом, мне никто не поверит. Всего лишь одна из стариковских баек. Я зачем-то направился обратно в большую комнату, достал из серванта ту самую книжечку о лекарственных растениях и нашел в ней заветную записку. Еще раз прочитав ее, я быстро, пока никто не видел, убрал ее в карман брюк. Пусть будет со мной. Зачем? Не знаю. На память.
Юрка вместе с пожилым мужем тети Розы помогал очищать от снега машину. Гул прогревающегося двигателя немного нарушал гармонию звуков, и если честно, немного раздражал меня. Он словно будильник, который пытается разбудить и заставить встать из мягкой и уютной постели. Я бродил на задворке по полю. Хрустящий снег был единственным, что в этот момент согревало мою душу. Еще бы не гудела эта мерзкая машина... Следы тянулись за мной, петляя, а я все бродил и бродил кругами. Нужно пощупать снег, обязательно пощупать. Я наклонился и взял снег в руки. Липнет… Пока еще греет солнце, он липнет, можно было бы даже слепить снеговика. Наверное, скоро придут морозы. Уже скоро.
– Ромка, садись, поехали!
Я с какой-то невыносимой, душераздирающей тоской взглянул в сторону леса. Втянул воздух, внимательно прислушался. На глаза почему-то стали наворачиваться слезы. Я сделал пару шагов вперед, запоминая, как скрипит снег под ногами, и развернувшись назад, изо всех сил побежал к машине.