Данная статья относится к Категории: Изучение гениев, талантов, творческих личностей
«Различия между обыкновенными смертными, взятыми в большом числе, действительно нейтрализуют друг друга; но люди исключительные, занимающие видные положения, не во всякое время нейтрализуют друг друга: не было другого Фемистокла, Лютера или Юлия Цезаря, которые, обладая одинаковыми силами и противоположными наклонностями, как раз уравновешивали бы исторических Фемистокла, Лютера и Юлия Цезаря и помешали бы им иметь сколько-нибудь прочное влияние. Сверх того, насколько можно предполагать, хотения таких выдающихся лиц, а также мнения и цели людей, составляющих в данное время правительство, могут быть необходимыми звеньями в той цепи причинных связей, через посредство которой производят свои следствия и общие причины, - и, как мне кажется, только в такой форме рассматриваемая теория и будет состоятельна.
Лорд Маколей в знаменитом месте одного из своих ранних «Опытов» (надо прибавить, что сам автор не счёл этого опыта подлежащим перепечатке) даёт учению об абсолютном бессилии великих людей такое неловкое выражение, какого, надо думать, оно не имело ещё ни у одного из писателей, обладавших равными Маколею талантами. Он сравнивает великих людей просто с лицами, стоящими на более высоком месте и потому получающими солнечные лучи несколько раньше остального человечества. «Солнце освещает холмы, когда оно находится ещё ниже горизонта; так и великие умы открывают истину несколько раньше того, как она станет очевидной для толпы. Вот чем ограничивается их превосходство. Они первые воспринимают и отражают свет, который и без их помощи в скором времени должен стать видимым для тех, кто находится далеко ниже их».
Если эту метафору провести дальше, то выйдет, что у нас и без Ньютона не только была бы ньютоновская система, но даже мы получили бы её в то самое время, в какое получили её от Ньютона, так как для наблюдателей, живущих в долине, солнце должно взойти в определённое время - все равно, имеется ли гора для восприятия лучей, раньше чем они достигнут долины, или нет. Так оно и было бы в том случае, если бы истины, подобно солнцу, поднимались в силу своего собственного движения, без человеческих усилий, - но именно только в этом случае.
По моему же мнению, если бы не было Ньютона, то миру пришлось бы ждать ньютоновской философии до тех пор, пока не появился бы другой Ньютон или равный ему гений.
Обыкновенный человек или ряд обыкновенных людей не могли бы построить этой теории. Я не иду так далеко, чтобы утверждать, что сделанное Ньютоном в течение одной жизни не могло бы быть сделано последовательно несколькими из его преемников, из которых каждый в отдельности уступал бы ему в гениальности. Но даже для самого малого из этих последовательных шагов потребовался бы человек, очень выдающийся в умственном отношении.
Выдающиеся люди не просто видят восходящее светило с вершины холма: они сами всходят на вершины холмов и вызывают свет, и если бы никто не всходил на эти холмы, свет во многих случаях совсем не появился бы над равниной. Точно так же, например, философия и религия во многих отношениях сводятся на общие причины; и между тем вряд ли кто станет сомневаться, что, не будь Сократа, Платона и Аристотеля, не было бы и философии в последующие два тысячелетия, а по всей вероятности, и потом: точно так же, если бы не было Христа и ап. Павла, не было бы и христианства.
Всего решительнее влияние замечательных личностей отражается на скорости движения.
В большей части состояний общества существование великих людей решает даже вопрос о том, будет ли вообще какой-либо прогресс в обществе. Можно допустить, что Греция или христианская Европа в известные периоды своей истории прогрессировали в силу одних общих причин. Но если бы не было Магомета, произвела ли бы Аравия Авиценну и Аверроэса, калифов багдадских и кордовских?
Гораздо менее зависит от отдельных индивидуумов решение вопроса о том, каким образом и в каком порядке должен происходить прогресс человечества, если он вообще будет происходить. Здесь существует некоторого рода необходимость, устанавливаемая общими законами человеческой природы, строем человеческой души. Одни истины не могут быть открыты, одни изобретения не могут быть сделаны, пока не будут сделаны некоторые другие открытия и изобретения; известные социальные улучшения, по самой своей природе, могут только следовать за другими, а не предшествовать им.
Таким образом, порядок человеческого прогресса может до известной степени подчиняться определённым законам. Что же касается до его скорости или даже вообще до того, есть ли он или нет, то в этом отношении нельзя сделать совершенно никакого обобщения касательно всего человеческого рода: можно установить только некоторые совершенно временные и приблизительные обобщения, ограничивающиеся той небольшой частью человечества, у которой было нечто подобное последовательному прогрессу в пределах исторического периода. Обобщения эти могут быть либо дедуцированы из особых условий, в которых находилась эта часть человечества, либо установлены на основании фактов её истории. Но даже и обобщения относительно типа прогресса, т. е. порядка последовательности социальных состояний, необходимо должны отличаться большой гибкостью. Пределы уклонений в возможном развитии социальной (так же как и животной) жизни пока ещё мало известны и представляют одну из великих проблем социальной науки. Несомненно, во всяком случае, что отдельные части человечества под влиянием различных обстоятельств развивались более или менее несходным образом и приняли различные формы, причём одним из этих определяющих обстоятельств могли быть индивидуальные особенности великих теоретических мыслителей или практических организаторов. Кто может сказать, какое глубокое влияние на всю последующую историю Китая оказала, быть может, личность Конфуция? или на историю Спарты (а следовательно, Греции и всего мира) - личность Ликурга?
Относительно того, что именно и сколько может при благоприятных обстоятельствах сделать для человечества всякий человек, а также того, что может сделать для народа правительство, возможно много различных мнений, и всякий оттенок в мнениях по этим вопросам совместим с самым полным признанием подчинения исторических явлений неизменным законам. Само собой разумеется, что от различий в степени влияния этих, более специальных факторов зависят и большие колебания в точности, какую можно придать общим законам, и в уверенности, с какой на них можно основывать предсказания. Всё, что зависит от особенностей индивидуума - в связи со случайностью занимаемого им положения, по необходимости будет вне возможности предвидения. Нет сомнения, что, взяв достаточно широкий цикл, мы могли бы исключить и эти случайные сочетания (наряду со всякими другими): хотя бы особенности великого исторического характера давали чувствовать своё влияние в истории в течение нескольких тысячелетий, однако в высокой степени вероятно, что от них не останется никакого следа через пятьдесят миллионов лет.
Но так как мы не можем собрать данных за очень большой период времени (а только при этом условии исчерпаются все возможные сочетания великих людей и обстоятельств), то для нас останется недоступным закон эволюции человечества в той мере, в какой он зависит от этих данных. Таким образом, в ближайшие к нам тысячелетия, имеющие для нас гораздо больше значения, чем все остальные пятьдесят миллионов лет, все будущие благоприятные и неблагоприятные сочетания будут для нас чисто случайными. Мы не можем предвидеть появления великих людей. Время появления людей, вносящих в мир теоретические мысли или великие практическая идеи, не может быть указано заранее.
Всё, что может сделать наука, - это проследить в прошлой истории общие причины, приводившие людей в такое состояние, которое делало их доступными для влияния великого человека, когда являлся такой, какой именно был нужен. Если такое состояние продолжается, то (как показывает опыт) становится довольно вероятным, что великий человек появится через более или менее короткое время, лишь бы общие условия страны и народа были совместимы с его существованием (чего очень часто не бывает); это последнее обстоятельство наука также может в некоторой мере предсказать. Всё это подчиняет до известной степени общественный процесс правильности и закону (за исключением вопроса о быстроте движения), причем уверенность в возможности такого сведения к закону одинаково совместима с признанием как весьма большого, так и весьма малого влияния исключительных людей или действий правительства. То же самое можно сказать и относительно всех других случайностей и нарушающих причин.
Тем не менее, было бы большой ошибкой признавать лишь ничтожное значение за деятельностью выдающихся людей или правительств. Не следует думать, будто влияние тех или других незначительно, - на том только основании, что они не могут дать того, к восприятию чего общество не подготовлено общими условиями и ходом своей прошлой истории.
Ни мыслители, ни правительства не осуществляют всего того, к чему стремятся, но зато они часто производят важные результаты, которых они совершенно не предвидели.
Великие люди и великие деяния редко проходят бесследно: они оказывают тысячу невидимых влияний, более действительных, чем влияния видимые, и хотя девять из каждых десяти поступков, сделанных с добрым намерением людьми, стоящими впереди своего века, не приводят ни к каким существенным результатам, зато десятый производит следствия, в двадцать раз более значительные, чем кто-либо мог ожидать.
Даже те люди, которым неблагоприятные обстоятельства совершенно не позволяли оказывать воздействие на их современников, часто получали громадное влияние на потомство. Чья жизнь могла бы показаться более бесплодной, чем жизнь некоторых из ранних еретиков? Они были сожжены или убиты, их сочинения истреблены, их память предана анафеме, сами их имена и существование целых семь или восемь столетий оставались погребенными в заплесневелых манускриптах, - так что их историю приходится иногда восстанавливать лишь по приговорам судов, которыми они были осуждены.
И несмотря на это, память об этих людях, восстававших против некоторых притязаний или догматов церкви в ту самую эпоху, на которую впоследствии ссылались как на такую, когда эти притязания и догматы пользовались единодушным признанием со стороны христиан (в чем и видели основание их законности), - память о таких людях разорвала цепи традиции, установила ряд прецедентов для сопротивления, сообщила позднейшим реформаторам мужество и дала им в руки оружие, которое понадобилось им, когда люди были лучше подготовлены к тому, чтобы следовать их указаниям. Возьмём другой пример относительно правительств.
Сравнительно просвещённое управление, каким пользовалась Испания в течение значительной части восемнадцатого столетия, не исправило основных недостатков испанского народа; и хотя оно сделало много временного добра, однако вместе с ним погибла столь значительная часть этого добра, что за ним с большой вероятностью можно отрицать сколько-нибудь прочное влияние. Пример этот часто приводили в доказательство того, как мало могут сделать правительства против причин, имеющих определяющее влияние на общий характер народа. В действительности же он указывает на то, чего правительства не могут сделать, а не говорит, что они ничего не могут сделать. Сравните, чем была Испания в начале этого полустолетия либерального управления, с тем, чем она стала в конце его. Эта эпоха принесла образованным классам Испании свет европейской мысли, который никогда уже потом не переставал распространяться. До этого времени дело шло в обратном направлении: культура, просвещение, умственная и даже материальная деятельность всё более угасали. Разве пустячное дело было остановить этот упадок и превратить его в подъём? Как много из того, чего Карл III и Аренда не могли сделать, явилось конечным результатом того, что они сделали! Этому полустолетию Испания обязана тем, что она освободилась от инквизиции, от монахов, тем, что она имеет теперь парламенты и свободную (кроме исключительных моментов) прессу, что в ней распространились чувства свободы и гражданственности, тем, что в ней строятся железные дороги и развиваются все другие элементы материального и экономического прогресса. В Испании предшествующей эпохи не было ни одного элемента, который мог бы (даже в течение какого угодно времени) привести к таким результатам, если бы страна продолжала управляться так, как ею управляли последние государи из австрийской династии, или если бы Бурбоны с самого начала были здесь тем, чем они стали впоследствии в Испании и в Неаполе.
Если уж в деле положительных улучшений правительство может сделать многое (даже когда, по-видимому, оно сделало мало), то ещё больше зависит от него в предотвращении внутренних и внешних бедствий, которые иначе совершенно остановили бы всякое улучшение. Хороший или дурной советник в одной какой-либо общине и в какой-либо отдельный критический момент оказывает влияние на всю последующую судьбу мира.
Достоверно (как только может быть достоверным какое-либо суждение относительно исторических событий), что, если бы не было Фемистокла, то не было бы и саламинской победы; а не будь её, что сталось бы со всей нашей цивилизацией? Точно так же, совершенно иной результат получился бы, если бы при Херонее, вместо Хареса и Лизикла, командовали Эпаминонд или Тимолеон, или даже Ификрат. Как совершенно верно замечено во втором из двух «Опытов об изучений истории», - по моему мнению, это наиболее здравые и наиболее философские произведения изо всех, вызванных последними спорами по этому вопросу, - историческая наука позволяет делать не абсолютные, а лишь условные предсказания. Общие причины имеют большое значение, но и индивидуумы «производят также великие перемены в истории и долго спустя после своей смерти придают окраску всей сложной совокупности событий...
Никто не может сомневаться в том, что римская республика уступила бы место военному деспотизму, если бы даже не было Юлия Цезаря» (это обусловлено общими причинами). «Но очевидно ли сколько-нибудь, что одновременно с этим Галлия должна была составить провинцию империи? Разве не мог Вар потерять свои три легиона на берегах Роны? Разве не могла стать границей империи именно эта река, а не Рейн? Это свободно могло бы случиться, если бы Цезарь и Красе поменялись провинциями, и решительно нельзя поручиться за то, что тогда поприще европейской цивилизации не стало бы другим. Точно так же покорение Англии норманнами в такой же степени было актом единичного человека, как и написание газетной статьи, и при нашем знании истории этого человека и его семейства мы можем почти с непогрешимой уверенностью сделать ретроспективное предсказание, что никто другой» (мне кажется, здесь подразумевается «никто другой в эту эпоху») «не мог бы выполнить этого предприятия. А если бы оно не осуществилось, то есть ли какое-либо основание предполагать, что наша история и наш национальный характер были бы те самые, каковы они теперь?»
Тот же самый писатель высказывает вполне справедливое мнение, что весь ход греческой истории, как он разъяснен Гротом, есть один сплошной ряд примеров того, как часто события, с которыми связана вся дальнейшая судьба цивилизации, зависели от личной наклонности к -добру или злу какого-нибудь одного индивидуума.
Надо сказать, однако, что Греция представляет в этом отношении самый крайний пример, какой только можно найти в истории, и её значение, в качестве образчика общего стремления, весьма преувеличено. Только однажды случилось (и, вероятно, никогда больше не случится), что судьбы человечества зависели от существования известного порядка вещей в одном только городе или стране, едва ли большей, чем Йоркшир, - порядка, который могла разрушить или спасти сотня причин, весьма незначительных в сравнении с общими тенденциями человеческой жизни и деятельности.
Ни обыденные случайности, ни характеры индивидуумов никогда уже больше не могут иметь такого жизненного значения, какое они имели тогда. Чем дольше живёт человечество и чем цивилизованнее оно становится, тем более, как замечает Конт, получает преобладание над другими силами влияние прошлых поколений на теперешнее и человечества en masse на каждого из составляющих его индивидуумов; и хотя ход дел всё-таки остаётся доступным для изменения как со стороны случайностей, так и со стороны личных качеств, однако усиливающееся преобладание коллективной деятельности человечества над всеми прочими, более мелкими причинами постоянно приводит общую эволюцию человечества к некоторому более определённому и доступному для предсказания пути.
Таким образом, историческая наука становится всё более возможной, - притом не просто потому, что она лучше изучается, а и потому, что с каждым поколением она становится всё более доступной для изучения».
Джон Милль, Система логики силлогистической и индуктивной: изложение принципов доказательств в связи с методами научного исследования, М., «Ленанд», 2011 г., с. 694-698.
Если публикация Вас заинтересовала - поставьте лайк или напишите об этом комментарий внизу страницы.
Дополнительные материалы
Наши правила, включая обсуждение видео на YouTube
Изображения в статье
- Джон Стюарт Милль, Public Domain
- Фрагменты росписи "Афинская школа", Автор: Рафаэль Санти - Raffaello Sanzio, Общественное достояние
- Картина Вильгельма фон Каульбаха «Битва при Саламине» 1868 года, Автор: Вильгельм фон Каульбах - [1], Общественное достояние