Когда мы вернулись домой, то застали маму, тетю Веру и бабушку в большой комнате. Они тихо сидели друг напротив друга и о чем-то общались.
– Ну что? Как сходили?
– Да никак. «Ничего не могу, – говорит, – поделать». Мама, ну а ты что?
– Да с ней что-то все... То вроде понимает все, а потом опять за свое.
– А что она?
– Да все каких-то мужиков в фуфайках видит.
– Мужики в фуфайках?
– Ну.
– Какие хоть мужики-то?
– Да кто ее знает. Все какие-то мужики, а потом, говорит, не может спать спокойно, все какие-то голоса ее зовут.
– Опять!..
– А что тут поделаешь? Аж до слез сама себя довела.
– Мама, ты чего?
– Чего?
– Какие хоть мужики-то в фуфайках? Али что?
– Не знаю.
– Тебе кажется что-то?
– Да чего же, ничего не кажется мне.
– Вот, сейчас ей ничего не кажется, а до этого сидела да плакала, говорила, что покоя нет.
– Дак да, и все еще руками отбивалась, как будто кто перед глазами у нее стоит.
– Мда уж, я даже не знаю, что тут теперь. Легче и не становится.
– Может, все-таки врачам показать? Само не проходит, а только хуже с каждым днем.
– А что врачам? Врачи, понятное дело, положат в дурку, и всего делов.
– Дак может, там вылечат? Я слышала, там лекарства какие прописывают, да может, и лучше сделается.
– Не знаю...
Я сидел у окошка и представлял, что будет, если бабушку отправят на лечение к врачам. Странно, но иногда в голове всплывала мысль, что тогда все и встанет на свои места. Умные врачи скажут, что это с ней такое, объяснят все, чего мы так боялись, и тогда все закончится. Какое-то сопротивление изнутри одолевало меня. Словно что-то давало мне понять, что не хочет, чтобы все это заканчивалось. Но и продолжение было страшным. Настолько страшным, что в такие моменты я был готов смириться с чем угодно, лишь бы ничего этого не видеть и не слышать. Вот была бы возможность наблюдать за всем этим со стороны… Мне тут же самому сделалось противно от этих мыслей: я хотел не помочь близким, а оставить их в тяжелой ситуации, но самому во все этом не участвовать, а только наблюдать. С другой стороны, наверное, очень многое можно было бы познать. А может, и нет. А может, и нечего познавать? Шорохи в коридорах, тени на чердаке, на веранде – может, ничего этого и не было?
Через некоторое время меня послали на ферму за молоком. Я взял бидон и потихонечку поплелся по деревне в сторону фермы. По дороге мне попался Дым, чье пыхтение как всегда было слышно издалека.
– Здравствуйте дядя Толя.
– Хм-м-м... Хм-м-м... Здравствуй. Ну, как бабушка? Все так же?
– Да, что-то пока не очень.
– Хм-м-м... Хм-м-м... Мда. Мда...
Он немного еще постоял напротив меня, качая головой и думая о чем-то своем, а потом пошел дальше. Я тоже не стал задерживаться. Дойдя да фермы, я сразу же обратился к местной работнице, тете Зине. Она, попросив передать привет «Танюшке и девчонкам», налила полный бидон молока, и я поплелся обратно в сторону дома. Солнце потихонечку клонилось к лесу. Скоро начнет темнеть. По пути я думал о том, можно ли будет хоть когда-нибудь с кем-нибудь поделиться пережитым. Полбеды, если просто не поверят. А если заранее поверят, желая услышать что-то удивительное, то не найдут ничего такого. Ну, что-то шумело. Ну, что-то где-то мелькало. Если бы я или кто-то из нас при этом еще хоть раз смог явственно увидеть что-то этакое, то это другое дело... А так... Что я видел? Ровным счетом ничего. А что же тогда меня так напугало?
На этой мысли я остановился. Я увидел свой дом. Возле него стояли ребята и пялились на крышу. Степка больше всех верещал и тыкал пальцем, остальные ребята тоже указывали на нашу крышу и смеялись. На ней кто-то стоял. По моей коже пробежал мороз. Да ну, не может быть, что за ерунда еще? Человек на крыше? Кто? Зачем? Или опять какая-то дрянь происходит? Я подошел ближе. На крыше, прямо у самого конька, стоял голый человек без одежды. Я побежал без остановки. Чем ближе я подбегал к дому, тем яснее становилось: на крыше была бабушка. Голая. Она стояла и смотрела куда-то вдаль.
Когда я оказался у самого дома, у меня уже не было ни тени сомнений в том, что это она. Старческая обвисшая фигура, гордая осанка, отрешенный взгляд вдаль. Да как она вообще туда попала? Зачем она голая забралась на крышу? Я забежал за калитку, и она пропала у меня из виду. На крыльце я встретил тетю Веру.
– Вера, бабушка на крышу забралась, голая!
– Что-о?!
Она тут же развернулась и побежала в дом, я за ней. На кухне суетились у печи тетя Таня и мама. По нашему не на шутку взволнованному виду они сразу догадались, что что-то произошло. Тетя Вера, ничего не объясняя, пролетела мимо них в спальню и выдала оттуда удивленным голосом:
– Да когда же она успела?
– Что? Нету?
– Нет!
– А куда же она делась?
– На крышу!
– Куда?!
– Я ее на крыше видел, я с фермы шел, вон, с бидоном и увидел, что-то кто-то на крыше нашего дома стоит. Я сначала не понял, думал, что показалось, а потом, когда уже ближе подбежал, понял – бабушка. Она зачем-то голая забралась на крышу, стоит там как вкопанная и смотрит куда-то.
– Матерь божья!
Тетя Таня чуть не завалилась назад, но мама ее вовремя подхватила. Мы вместе выбежали на улицу и отбежали подальше, чтобы можно было лучше осмотреть крышу. У самого конька, действительно, все так же стояла бабушка. Меня тут же послали за лестницей, стоявшей у бани. Я схватил тяжелую, сколоченную из брусков, длинную лестницу и потащил ее ко двору. Прислонив ее к крыше, мы стали придумывать, как поудобнее добраться до верха. За бабушкой решила полезть мама. Я полез за ней на всякий случай. Через несколько метров мы достигли крыши двора, дальше было идти опасно. Мама стала почти ползком продвигаться по трещавшему шиферу к крыше избы, которая была немного выше. Я и дальше лез за ней.
– Не вздумайте вдвоем лезть, провалитесь! Гнилое все, сто лет не чиненное, не вздумайте!
– Ничего, я кругом, я немного поодаль полезу.
Успокоив остальных, я пополз немного в сторону. Снизу раздавалась брань тети Тани. Мама тоже пыталась меня отговорить и заставить слезть с крыши. Но я опередил ее и первым оказался у конька крыши избы. Ухватившись за него и подтянувшись на руках, я начал влезать на него. Шифер съехал, а старые доски затрещали, но я все же успел забраться наверх. Черт, не так уж это и просто, как бабушка умудрилась сама сюда забраться? Бабушка уже была почти в метре от меня. Теперь она сидела, уткнувшись в колени, и что-то бубнила себе под нос.
– Бабушка, бабушка! Ты слышишь меня?
– Чего они тут... Чего им надо?
– Бабушка! Это я, ты узнаешь меня?
Она молчала, но по ее глазам я понял, что она меня узнала, хоть и была чем-то сильно расстроена. Взгляд ее был очень грустным...
– Да что вообще происходит? Ты как сюда забралась-то хоть?
Ко мне подобралась мама, но на конек она не забиралась. Мы решили, что я смогу как-нибудь подтянуть бабушку к себе, а потом помочь ей спуститься к маме, а там уж как-нибудь попроще. Я немного прополз по трескающемуся шиферу к бабушке и взял ее за руку. На удивление, она не сопротивлялась и даже спокойно следовала за мной. Силы вдруг ее оставили, и она едва могла сделать шаг по наклонной плоскости. С трудом поддерживая ее, пытаясь не сорваться при этом сам, я все-таки смог передать ее маме. Та помогла ей спуститься на крышу двора, и вместе они почти ползком, на четвереньках, уже подползали к лестнице. Я оставался на месте. Вот ведь!.. Никогда такого не видел...
Я продолжал лежать на крыше, наблюдая за тем, как бабушке помогали спускаться по лестнице, попутно устроив ей настоящий допрос. Она была непохожа на саму себя. Слабая беззащитная, с трудом передвигающаяся. Голая. На крыше дома. Кажется, я никогда этого не забуду. Это было самое странное и пугающее из всего, что мне пришлось наблюдать. Я посмотрел в сторону и увидел, как за нами наблюдали соседи. Да уж. Просто прекрасное завершение дня.
Когда бабушку уже укутали и отвели в дом подальше от чужих глаз, я слез с крыши и пошел в сторону крыльца. У забора стоял явно довольный Степка. Его глаза были выпучены, он громко о чем-то разговаривал с остальными, из его рта даже брызгали слюни. Мне захотелось изо всех сил ударить его по лицу. Когда я подошел к забору, то увидел, что в толпе стояли и Ленка с Машей, и Даня. Со мной заговорил парень с другого края деревни, Антон. Он был старше нас всех на год и слыл, в общем-то, более или менее приличным. Я совсем плохо знал его, мы почти никогда не общались, разве что встречались в общей толпе деревенских, когда купались на речке или играли в футбол. Но я никогда не видел, чтобы он над кем-нибудь издевался или обидно подшучивал. Он с улыбкой посомтрел на меня и спросил:
– Слушай, а правда, что вы на Старую мельницу ходили к какой-то ведьме местной?
– Мы по делам ездили, –я решил ответить, не говоря при этом лишнего.
Степка противно засмеялся, опершись об Антона, и выдавил:
– Ага, по делам, ха-ха! К бабке ездили лечиться.
Рядом стоял Данька и перешептывался с Машей. Они старались не смеяться, но на их лицах были видны с трудом сдерживаемые улыбки. Через секунду Машка не выдержала и прыснула от смеха, спрятавшись за спинами остальных. Антон улыбнулся, легонько оттолкнул Степку и продолжил:
– Да не обращай внимания на этого придурка. Слушай, а расскажи, какая она из себя? Правда, такая страшная?
Я молчал. Гнев и ненависть сменились растерянностью. Мне хотелось ответить как-нибудь сухо, чтобы не выдать ни одной эмоции, сказать, что ничего, в общем-то, и не было. Ничегошеньки. Что я вообще не знаю, о чем они тут все говорят. Но я не мог ничего такого придумать, а просто стоял и смотрел на них. Ленка тоже стояла в толпе, она единственная не улыбалась. Ее лице вообще ничего не выражало. «И на том спасибо», – подумал я про себя и ушел в дом.
Ближе к ужину, когда на улице уже стало темнее, со двора донесся лай Тимы. Уже буквально через минуту в нашем доме стояли баба Нина и председатель Николай Васильевич.
– Доброго вечера вам в доме.
– И тебе доброго вечера.
– Проходи, дядь Коль, садись, чай пить будем.
– Спасибо, не откажусь.
– И ты тоже, теть Нин, садись.
– Спасибо... Спасибо.
– Ну, рассказывай, Николай Васильевич, что стряслось опять?
– Да я все про вашу матушку беспокоюсь. Это что же у вас такое случилось? Люди-то говорят, на крышу она забралась, голышом. Я и не поверить не могу, да и верить в такое тяжело. Неужто правда?
– Да, было такое, скрывать не стану. А что поделать? Мы сами перепугались!
– Хорошо, а как же она сама залезла-то?
– Да бог его знает, ее Ромка увидел, когда с фермы домой возвращался.
– Вот те на.
– Прибежал в дом, кричит, говорит, бабушка на крыше голая, а я сразу проверять ее в спальню, глядь, а ее и правда нет ведь.
– И как же?
– Ну, и выбежали на улицу, а там к задворку-то отошли – и правда! Сидит!
– Сняли?
– Да нет, до сих пор сидит, ночевать оставили.
Председатель округлил глаза и открыл рот, но тут же рассмеялся вместе с остальными. Тетя Вера поставила на стол чай и блюдо с пирогами.
– Спасибо, Верочка, спасибо. Да уж. Ну и дела. А что же она сказала? Зачем полезла? Опять показалось что?
– Да ничего толком не сказала. Бубнит все околесицу, и все.
– Я вот что, барышни, сказать хочу. Этак делов натвориться может. Я тут не столько еще и за себя переживаю да за то, чтоб сверху никто не сказал чего, сколько за бабушку. А если она где-нибудь так и навернется? Все ж за ней, как за ребенком, присмотр нужен.
– Ну и что ж, значит, и будем приглядывать, раз не доглядели, дак теперь глаз не спустим.
– Подумай, Танюша, подумай хорошенько! За ней врачам нужно приглядывать. Да грамотным врачам, а не абы как! И не надо тут!
– Не-не... И думать не станем.
– И не вздумайте, не вздумайте, этого он вам щас наговорит, нельзя эту нечисть отрывать, совсем покоя не будет!
– Ну, теть Нин, опять ты за свое! Это все твои присказки чертовские, а человека болезнь одолела! Его лечить надобно!
– А все века такая болезнь была! Да все века никто лечить не мог, разве что колдун какой сильный, из этих!
– Ну, что ты все, тебе про Фому, а ты про Ерему! Стыдно должно быть в наше-то время такие сказки сказывать!
– А мне стыдно за правду не бывает! Это у вас тут нынче мода: что раньше люди знали, то все теперь сказками называют. А оно от этого никуда не денется!
– Ну, что не денется? Что?
– Ах, что? Я вижу, память-то коротка у тебя, Коленька! Уж не хотела, да может, напомнить тебе, как тетку Нюшу-то хоронили, а? А может, тебе и про Буторагу вспомнить? Сам ведь у гроба стоял, али привиделось всем? Да и тебе?
Николай Васильевич побледнел прямо на глазах, уставившись в кружку с чаем. Было видно, что он вспомнил не просто что-то неприятное, а то, что много раз пытался забыть. И нахлынувшие воспоминания сразили его, заставив оцепененеть.
– Ну? Ну? Вспомнилось?
– Кхм... Я маленький был.
– Зато я взрослая. И все деревня помнит хорошо. Хочешь, вон, у Васеньки спроси, али у Толи Дыма, они тебе подтвердят, что тебе не привиделось.
Я понял, что если буду все время отсиживаться, то со мной так и не начнут считаться. Я внутренне приготовился с руганью доказывать, что мне необходимо узнать, что же такое случилось на похоронах той самой Бутораги. Но спорить не пришлось.
– А что... Что там все же произошло? Я, уж простите, часто слышу об этом, но никто так и не говорит ничего ведь.
– А я тебе расскажу, внучек, чтоб когда меня не станет, они не врали да не скрывали, а ты своим детям и внукам расскажешь потом про то, как Буторагу-то хоронили, я тебе все расскажу.
– Теть Нин...
– Нет уж! Сиди теперь да не смей сказать, что я лгу где!
– Ну что, в самом деле, я никогда не врал!
– Ну, вот и подтвердишь, а то и поправишь меня! ...Была, значит, такая колдунья, с осиновских вроде как тоже. Звали ей Буторага! А почему – никто не помнит. Древняя старуха была. С ней в войну еще, когда белых прогнали, сколько людей с комитета боролось – все погибли! Ни один не дожил. Все говорили, что она укрывает кого-то... А она с нечистой силой повязана была, ой, как повязана, да не просто с каким чертом, а с этими. Их недаром все сторонятся – и колдуны, и простые, и даже безбожники. Потому что всем спасенья от них нет. Вот, я как сейчас помню, был у них этот, молодой, все следил ночью, говорил, орут у нее в доме, бегают, дверьми хлопают, ругаются, все на каком-то языке, как на чухарском. А бабка-то одна живет! Одна в доме, и никого нет! А они все думали, что она укрывает кого. Иной раз спрячутся ночью и слышат, как кто-то шумит, все голоса орут какие-то, опять двери хлопают, по избе бегает толпа. Забегут к ней в избу тут же из засады, а нет никого! Пусто! Они и подвалы смотрели, и всяко – а нет. Никого нет. И дом-то ветхий, кто бродил? Кто кричал в избе? Какая толпа? Вот ее потом сторониться и начали! Все боялись, а особо все, кто с комитета ее дожимал. Все и погибли! Каждый помер! Каждый! Ее потом все боялись… А как помирала она потом! Ой, как помирала! К ней же родня с другой деревни приехала, выискалась, а не хотели ведь ехать, но пришлось. Кто-то ведь должен был следить за ней. А к таким, по поверьям, это еще сами чухари завещали, подходить нельзя... Нельзя к ним, иначе все это перейдет. Очень страшная сила в них, очень страшная, для многих это проклятье! Вот и не ходили к Бутораге. А она уже неделю с кровати не вставала. И в туалет под себя, и ни воды ни попить, ни поесть! А человек-то живой все же, нельзя так. Но кто пойдет к ней в дом? Кто рискнет сам? Вот люди и боялись, вот и пришлось родне ехать. Спровадить в путь, так сказать, да помочь. Вот страшно им было в доме том с ней жить. Ой, страшно, уж всего-то они не рассказывали, но белые у них лица были, ой, белые, да и бабка так орала... Так орала у них из комнаты... Никак уйти не могла… Они в комнату ту старались и не заходить... Иной раз помогут чем, и все, лишь бы не видеть. А ведь из комнаты такие крики доносились, что и на улице слышно было. Они ей и летало потом сделали... А они все равно никак... Лишь в последнюю ночь отошла… Так отошла, что в спокойную зимнюю ночь откуда ни возьмись метель... По всей деревне свист стоял! И дом их весь засыпало. Другие дома не тронуты, а их дом засыпало. Родня-то ее, мужичок тот, как сейчас помню, выбрался и к соседям пошел. Бледный, как никогда. Он же к Сеньке завалился, тот еще тогда с бабкой своей был. Только и смог сказать: «Умерла». А больше и слова не мог молвить. Водку ему налили, а у него руки трясутся, плачет. А когда дом откопали, остальную-то родню того мужичка, дак они все побелевшие под столом спрятавшись были и выходить боялись. Боялись, что бабка их собой заберет. Так им страшно ночью было... Такое творилось, с их слов, что вся изба трещала, все двери посрывало с петель. И все в стены кто-то ломился да стучал. А кто? Что это было? К ней в комнату-то зашли, а она на полу лежит, ты представляешь? Вторую ведь неделю уже с кровати встать не могла! А тут лежит прямо посередине на спине, и глаза широко открыты да рот, и руки вдоль тела положены, смирехонько так. Как если бы сама сошла да прилегла на пол поспать. Ну ее сразу же и хоронить стали, а зимой-то могилу тяжело копать, земля мерзлая, да еще и снегу сугробы по шею. Только к полудню уже со всем управились. И покойницу подготовили, и могилу под гроб, наспех сколоченный. А бабки-то, что летало подсказали сделать, так наказали: «Покойницу лицом вниз в гробу положите, с глазами закрытыми, полотенца от нее с собой не берите, еще денежку ей в дорогу». Еще про ключи какие-то говорили, да еще чего-то мудреного там было, я уж теперь не упомню всего. Так и сделали, а как начали на полотенцах-то опускать – оборвалось... И гроб в могилу наискось упал, а крышка треснула, и кусок-то в сторону отошел, а там – глядь – и перед всей толпой видно, покойница в гробу не лицом вниз, как ее положили, а вверх да с открытыми глазами лежит. Лежит и как будто улыбается. Всем тогда до того дурно стало, да и мне, признаться, поплохело, вот бабку ту и решили сразу закопать. Даже к ней могилу никто не стал спускаться, чтобы наладить как надо. Так закопали, и не вспомнить бы ее. Мужик тот, что родней ей был, все так и пил, ему совсем дурно стало. А когда в себя приходил, кричал, что ее откопать нужно и как следует положить, а не то плохо будет. Родня ее тогда в доме не осталась. Они все у Семена ночевать напросились. Страшно им было сильно. Семен потом всю ночь того мужика успокаивал и лопату у него с рук выхватывал. Все успокаивал его, а тот кричал все... Мучила она его, покоя не давала. А поутру мужичка того нашли на дереве повешенным, прямо возле могилки Бутораги. Тогда-то Семен и проговорился, что пока они пили, он и взболтнул, то ли пьяную бредню, то ли правду, что не выдержал он да придушил старуху подушкой. А потом всю ночь от нечистой спасался, их всех забрать за то хотели. Им бабки, видимо, сказали, как спастись, вот они ночь и продержались. А на следующую... Она все равно мужичка забрала…
Когда рассказ кончился, пожилой председатель сделался еще бледнее и мрачнее прежнего. Тетя Таня принесла бутылку и хотела подлить ему в чай, но он отказался и попросил чистый стакан без закуски. Когда стакан был полон, он отвел глаза куда-то в сторону и произнес:
– Как сейчас помню... – После чего залпом выпил стакан водки и зажмурился, с шумом всасывая в себя воздух. Все остальные молчали и испуганно переглядывались, под впечатлением от услышанного. Остатками бутылки было единогласно решено разбавить чай, «чтобы спалось покрепче, без снов».
Ночью я проснулся, оттого что захотелось в туалет. Я еще толком ничего не осознавал, сон тянул меня обратно к лежанке, все было словно размазанным, но чем больше я приходил в себя, тем ярче в моей голове всплывали самые обычные страхи. Я все же направился до уборной. Когда я вывернул из-за угла печи, то вдруг понял, что боюсь идти по темному коридору ночью. Я решил шагнуть за порог, в темноту коридора, побыстрее добежать до уборной и поскорее вернуться назад – так я не успел бы толком напугаться. Но так уж получилось, что именно в этой темноте, когда подо мной со скрипом играли половицы, сон развеялся окончательно. И именно теперь мной по-настоящему овладел страх.
Первым, что меня сильно смутило, была дверь: когда я вышел из избы в коридор, она уже была открыта! Полусонный, я не сразу обратил на это внимание. А может, она была закрыта, а я сам уже придумываю в темноте от страха то, чего быть не могло? Нет, я точно не касался ручки и не прикладывал усилий, чтобы оттолкнуть дверь. Она и вправду была открыта. Кто? Опять что-то началось? Опять пришли бабушкины гости, а я в разгар действия теперь не внутри дома, а снаружи?.. В полной темноте, где может бродить неизвестно кто? Я быстро добежал до уборной, справил нужду и стоял теперь, боясь открыть дверь и выйти обратно.
В коридоре была давящая тишина, ни единого звука. Мне казалось, что там, в темноте, кто-то есть, там, за этой покосившейся дверью туалета. Стоит мне ее открыть, как я обязательно что-нибудь увижу. От этих мыслей, а еще и от холода вся кожа покрылась мурашками. Я затрясся. Но минута проходила за минутой, а в коридоре так ничего и не происходило. Лишь один раз скрипнула половица, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Но ведь это только один раз. Старый дом и без посторонней помощи может издавать столько скрипов и других жутких звуков! А тут... К тому же, было дико холодно. В какой-то момент желание оказаться под теплым одеялом стало намного сильнее страха, и тогда я понял, что нужно как-то пробираться до дома... Да и вообще, какова же ситуация! Глупость. Застрял в туалете и не выходил, потому что было страшно, хотя ничего даже и не происходило! Ну, что за ересь! Я рывком открыл дверь, внимательно всматриваясь в темноту перед собой.
Там что-то белело. Что-то белое виднелось, словно... Словно тряпка, которую повесили на стенку или веревку для белья. Но в этом месте, здесь, напротив уборной, не было никаких тряпок. Я так и застыл в туалете с распахнутой дверью, пристально и долго рассматривая это белеющее пятно. Кажется, это подействовало гипнотически. Я больше не чувствовал ни страха, ни холода, до того мне было интересно, что же это за тряпка белеет в коридоре. Но в следующее мгновение тряпка начала с шумом двигаться на меня, торопливой походкой, покачиваясь, скрипя половицами и топая. Все это произошло в считанные секунды, и на эти самые чертовы секунды я потерял над собой контроль, просто оцепенев, не в силах сойти с места. Уродливая фигура приближалась ко мне, и я, резко потянувшись к двери, захлопнул ее, потянув на себя и не выпуская ручку из рук. Топот за дверью не прекращался, вот еще несколько торопливых шагов – и оно остановилось. Дверь резко рванулась, но я все же смог удержать ее, упершись в угол сруба ногой. Я хотел закричать, но у меня ничего не вышло. На какой-то момент у меня даже возникла мысль, что я сплю, но все это было слишком реально. Я с шумом выдохнул и попробовал закричать еще раз. На этот раз у меня получилось. Закричав что-то нечленораздельное изо всех сил, я кажется, должен был разбудить всех. Но ничего так и не происходило. Я закричал еще раз, и после следующего крика что-то за дверью с шумом и возней опять захромало по коридору, но уже в сторону двора. Звук перешел с пола на стену, и мое воображение уже начало рисовать, как нечто ужасное и уродливое в белой тряпке ползает по стене в коридоре. Я услышал взволнованные голоса своей родни в избе и вновь закричал:
– Помогите!
– Рома, это ты?
– Да, я!
– Где ты?
– Стойте, не выходите! Со мной все в порядке! Я заперся в туалете, но тут, в коридоре, кто-то есть!
– Кто?
– Я не знаю, какая-то дрянь по коридору бегает... Ломилась ко мне в туалет!
– Батюшки, свят-свят!
Сквозь щель я увидел, как кто-то выставил из избы вперед руку со свечой, разгоняя кромешную тьму. Следом я вновь услышал голос тети Тани:
– Кто здесь?
Я снова услышал ужасный топот и скрип половиц, что-то белое промелькнуло мимо нас по коридору. Я наконец сумел разглядеть маленький и немного сгорбленный силуэт, который с шумом бежал, как-то неловко нереставляя ноги. Ужасное зрелище, от которого голова шла кругом, а в ушах звенело.
– Мама, мама, это ты? Ты чего?
– Чего это с ней?
– Ты посмотри на нее только, ты чего встала-то? Чего тут бегаешь?
– Да ты только посмотри, она совсем плоха!
– Мама, мама, ты нас слышишь хотя бы?
– Ты посмотри, вся трясется...
– Да что же это такое-то?
– Чертовщина какая?
– Что, она теперь и лунатить у нас будет?
– Что же делать-то?
– Мама, ты слышишь?
– Тише, я слышала, что лунатиков нельзя будить во сне.
– Да, говорят, они умереть могут!
– Ну, еще не чище!
– Вот ведь, а... Напасть за напастью!
Я едва слышно выругался и открыл дверь из уборной. Пальцы сильно болели, я с трудом разогнул их, отпустив дверную ручку. Я вышел в коридор, освещенный пламенем от свечки, и увидел неприятную картину. Силуэтом в белом и в самом деле была бабушка. Она стояла, покачиваясь на полусогнутых ногах. Голова ее была запрокинута, а руки болтались, словно она плыла по воде на спине. С боков ее поддерживали родные, но бабушка так и не приходила в себя, она продолжала вздрагивать в конвульсиях. А потом она протяжно замычала каким-то не своим, утробным голосом. В темноте при свете свечи все это выглядело очень жутко. И все же я был сильно зол на себя за то, что сразу не сумел разобраться, что к чему...